— Приемную министра внутренних дел, пожалуйста. Говорит директор Крюков, гостиница «Националь»… — Он понизил голос, но кабинет был мал, и я слышал всё. — Простите за беспокойство. Тут гость… тот самый, из апартаментов Владимира Ильича… просит выделить ему автомобиль на сутки. ЗИС-110Б. Да. В личное, так сказать, пользование… Есть. Жду.

Он прижал трубку плечом и застыл. Сейчас секретарь спросит у Берии, тот даст какую-то команду и… не знаю, льстило мне это или вызывало легкую оторопь. Скорее всего и то и другое.

В трубке послышался голос. Нет, обычный, русский, без кавказского акцента. Директор вытянулся, сидя.

— Да… Есть. Понял. Ключи выдать, держать в курсе. Будет исполнено.

Он положил трубку и посмотрел на меня с тем сложным выражением, с каким смотрят на человека, которого нельзя ни послать, ни обнять.

— Прошу за мной, мистер Миллер. И вы мистер Манхофф.

Гараж «Националя» оказался бывшим каретным — высокие своды, брусчатка, запах бензина. «Победы» жались по стенам, как школьницы на танцах, посередине спал под чехлом ЗИМ. А в дальнем боксе, отдельно, как в алтаре, стоял он.

ЗИС-110Б. Фаэтон.

Чёрный, громадный, сияющий — шесть метров хрома и лака. Верх откинут и уложен гармошкой за задним диваном. Белые шины по кругу, клыкастая решётка радиатора, на капоте — флажковая мачта, ветровое стекло как витрина. Внутри — светлая кожа, дерево, часы. Не машина — океанский лайнер, по недоразумению спущенный на сушу. Такие возили министров обороны на парадах.

— На нём тоже Владимир Ильич ездил? — спросил я и сразу понял, что шутка не уместна.

— Владимир Ильич скончался в двадцать четвёртом году, — сухо сказал директор и снова промокнул лоб. — Машина сорок девятого года выпуска. Восемь цилиндров. Сто сорок лошадиных сил. Бак полный. — Он протянул мне ключи с таким лицом, будто отдавал родную дочь в табор. — Мистер Миллер. Умоляю! Аккуратнее.

— Как с родной, — пообещал я, принимая технический паспорт и засовывая его в карман. У меня дома вообще восьмиколесный Адлер. А он покруче ЗИСа будет.

Мартин, всё это время простоявший у ворот бледной тенью, сел рядом со мной на переднее сиденье и пристегнулся бы, будь тут ремни. Ремней не было. Была светлая кожа, необъятный руль и приборная доска, как у самолёта.

Восьмёрка завелась с полоборота и заворчала — низко, сыто, вполголоса, как очень большой и очень воспитанный зверь. Я тронул педаль газа — лайнер поплыл, качнувшись на рессорах, выкатился из ворот на брусчатку, и швейцар у подъезда вытянулся нам вслед во фрунт.

* * *

Нынешняя Москва оказалась создана для этой машины. Улица Горького — широченная, пустая, ни пробок, ни светофорных гирлянд, редкие «Победы» да грузовики шарахались к обочине, едва завидев в зеркале клыкастую морду правительственного фаэтона. Апрельский ветер бил в открытый салон, пахло весной, солнце горело на хроме.

А чего бы, собственно, не притопить?

Я прибавил. Лайнер отозвался охотно — шесть литров под капотом проснулись, заурчали громче, стрелка спидометра поползла: шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. Машина шла по пустому проспекту, как утюг по простыне, — тяжело, гладко, неудержимо. Сзади, метрах в ста, отчаянно тянулась за нами серая «Победа» наружки — уже не скучающая, явно со вспотевшим и матерящимся экипажем.

— Кит… — Мартин вцепился одной рукой в дверцу, другой в сиденье. Он был мокрый не хуже директора. — Кит, пожалуйста, не надо. Прошу тебя. Это всё очень плохо кончится!

— Это ещё почему?

Я еще вжарил.

— А вдруг авария⁈ Правительственная машина! Ты понимаешь, что будет? Скандал, нота, меня же… меня вышлют из страны в двадцать четыре часа! Тебя тоже.

Да тебя и так вышлют, дружок, подумал я, добавляя газу. У СССР регулярно были взаимные высылки дипломатов тире шпионов со Штатами.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал.

* * *

Я посмотрел в зеркало заднего вида, «Победа» окончательно пропала из поля зрения. Ну, парням теперь выпишут люлей на Лубянке… Надо будет им подгон какой-нибудь сделать, извиниться. Работа у них трудная, зачастую неблагодарная. Судя по воспоминаниям оперативников, 7-е управление в КГБ не будет котироваться, хотя за всю историю (в отличии от других управлений!) там не будет ни одного предателя. Это о многом говорит…

— Куда мы едем? — поинтересовался Мартин, когда я свернул с проспекта

— На рынок. К охмурению комсомолок надо подготовиться.

Постовой у Цветного бульвара вытянулся, взял под козырёк, когда фаэтон промчался мимо.

Мы вкатились на площадь перед рынком и встали у главного входа, прямо под знаком «стоянка запрещена». Выглядел он иначе, чем в будущем — круглый знак с красной каймой и косой полосой.

— Кит, — сказал Марти страдальчески, — нас же сейчас увидит вся Москва!

Вокруг начали собираться люди. Первыми появились вездесущие мальчишки.

— В этом и смысл. Сиди тут. Бди.

— Что делать, если подойдёт милиция?

— Улыбайся и молчи. С такими номерами на такой машине милиция подходит только чтобы спросить, не нужно ли чем помочь.

— А если…

— Мартин, да что с тобой⁈ — оборвал я страдания Манхоффа — Ты точно из свободной Америки? Или уже тут начал ходить на заседания парткома и выполнять распоряжения Президиума ЦК?

— Я просто удивляюсь тебе! Это очень непростая страна, со сложной историей, опасными спецслужбами, а ты себя ведешь…

— Ну как?

— Как дрессировщик, который первый раз видит тигра, но уже сразу дергает его за усы! У тебя вообще есть какие-нибудь тормоза?

— Ага, вон там — я ткнул пальцем в ноги, где располагалась педаль тормоза — Барабанные, очень тугие. Еле остановился.

Мартин только покачал головой.

Глава 7

Я вышел из ЗИСа, помахал рукой народу — толпа у входа уже собралась приличная. Мужики курили, разглядывая тачку, женщины перешептывались. Я пожал плечами, стал подниматься на крыльцо рынка. Мартин страдальчески смотрел мне вслед. Ничего, переживет.

Рынок ударил по мне запахами — бочковой рассол, рыба, были тут и пряные нотки. После стерильных коридоров «Националя» это было как из аптеки шагнуть в жизнь. Ряды гудели, торговались, пробовали, божились. Цены конечно, были заоблачные. Мясо (свинина) — 30 рублей кило, яйца — 11 рублей десяток, масло шло по 70 рублей кило… Судя по тому, что я слышал, а народ в основном ругал дороговизну, цены тут были в два, в три раза выше, чем в госторговле.

Я двинулся вдоль прилавков, и гул за моей спиной менялся: внутри уже было поспокойнее, да и посетителей поменьше. Очереди совсем пропали, зато появились кавказцы.

В мясном ряду я нашёл то, что искал. Горец лет пятидесяти, усы с проседью, кожаный фартук, за спиной на крюках — бараньи туши, розовые, свежие.

— Уважаемый, — сказал я, — мне нужно мясо под шашлык на четверых…

Он оглядел меня с головы до ног, задержался на ботинках.

— А ты понимаешь в шашлыке, дорогой?

— Я понимаю в людях, которые понимают в шашлыке.

Усы дрогнули. Ответ ему понравился. Он снял с крюка часть туши, шлёпнул на колоду:

— Молочный барашек. Утром ещё маму искал. Возьмёшь корейку — жена твоя плакать будет от счастья.

— Жены нет. Есть голодные девушки.

— Дэвушки⁈ — он рубанул тесаком и даже не посмотрел, куда попал. Попал ровно. — Слушай, зачем сразу не сказал! Им самое лучше, бараньи семечки! Сейчас все сделаю, дорогой, не беспокойся.

Пока он рубил и заворачивал в серую бумагу, я спросил про главное:

— А жарить на чём? Мангала раскладной тут продается где-нибудь?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Э… какой такой раскладной? Первый раз слышу! Дарагой! Мангал — это для города, для ленивых. Едешь на природу — берёшь четыре кирпича. Ставишь так, — он показал ладонями коридорчик, — между ними угли из берёзы. Всё! Лучший мангал — земля. Канавку выкопал, и жарь хоть нэ хочу. Шампуры есть?