По столу пошло движение, журналисты довольно переглянулись. Это был явно хороший материал, тут можно будет оттоптаться по Штатам.

— Корея, — сказал кто-то с середины. — Американская агрессия против корейского народа.

— Про Корею я вам скажу вот что. Война эта дурацкая и не нужна ни одной стороне, кроме тех, кто на ней зарабатывает. Через пару недель вас жду любопытные новости, которые вы обязательно будете освещать. Думаю, в Корее все идет к концу. Запомните этот разговор.

Шепилов поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Хиросима, — сказал тот, что с планкой.

— Мне было четырнадцать лет, — пожал плечами я. — Меня не спросили. И, если хотите знать моё мнение, второй бомбы точно не требовалось. Да и насчет первой большие вопросы. Давайте я вас спрошу. Легче ли воевалось СССР с Японией после применения атомной бомбы?

Мне ответил сам Шепилов. Осторожно так:

— Думаю, это сократило длительность кампании в Маньчжурии на несколько недель и спасло тысячи жизней советских солдат

Снова женщина:

— А правда, что у вас в Америке журналист не может написать против хозяина газеты?

Вот это был хороший вопрос. Куда лучше предыдущих.

— Правда, — сказал я. — Не может. Точнее, может — один раз. Потом ищет другую работу.

— Значит, свободы печати у вас нет!

— У нас есть кое-что получше. У нас есть много разных хозяев. — Я развернулся к ней. — Я вам объясню разницу, а вы решайте сами. У вас главная правительственная газета одна, и одна правда. У нас газет тысячи, и каждая врёт в свою сторону. Хозяин «Чикаго Трибюн» ненавидит демократов, хозяин «Нью-Йорк Пост» ненавидит республиканцев, я в своих изданиях гоняю тех и других. Читатель берёт три газеты и складывает из трёх вранья одну правду. Некрасиво, зато работает.

— Сомнительная история — покачал головой Шепилов

— Допустим. А у вас таких сомнительных историй нет? В январе вы клянете в передовицах врачей-вредителей, а уже в апреле, ой, извините, обознались, вредителями были доносчики… Это ли качественная журналистская работа?

— Мы были заложниками плохой работы органов МВД! — резко ответил Шепилов. Куда свернул разговор главреду явно не понравилось. Ибо я бил не в бровь, а в глаз.

И вот тут кто-то — я даже не понял кто — обронил с другого конца стола:

— А сенатор Маккарти?

И это спасло ситуацию. Конфликта не случилось, я принялся рассказывать о ситуации в Конгрессе.

— Про сенатора Маккарти я расскажу вам подробно. Потому что пострадал от него лично.

За столом начали слушать очень внимательно.

— Двадцатого февраля этого года я сидел перед его подкомиссией в Сенате, в зале триста восемнадцать. Тема слушаний называлась так: расследование возможной коммунистической инфильтрации в американскую массовую печать. Меня вызвали свидетелем. По их правилам свидетель сегодня — обвиняемый завтра.

— За что вызвали?

— За то, о чём вы меня только что спрашивали. За статьи против сегрегации. За чернокожих на моих обложках и в моей студии. За то, что я печатал автора, которого сенатор публично называл коммунистическим пропагандистом. Всё это по их логике складывалось в одно слово: подозрительный.

Я налил себе воды.

— Рядом с ним сидит молодой юрист по фамилии Кон, и он опаснее самого сенатора, потому что сенатор кричит, а этот продумывает всю стратегию.

Пришлось рассказать всю подоплеку, за исключением моих переговоров в Белом доме. Это я оставил за кадром.

— Значит, вы против сенатора, — сказал человек с планкой удовлетворённо.

— Я против охоты на ведьм. Где бы она ни была!

— И, значит, вы признаёте, что в вашей стране преследуют за убеждения…

А я вдруг разозлился.

Не на него — на себя, потому что почувствовал, куда меня ведут, и понял, что дальше молчать не смогу.

— Да, у нас есть подлецы, дураки и охотники за ведьмами, у нас есть сегрегация, у нас есть безработица, и я про всё это пишу. Пишу, и мои газеты не закрывают. И когда я схлестнулся с самым опасным человеком в американской политике — я остался жив, свободен и при своём деле.

Пауза.

— А теперь спросите себя, — сказал я, — что было бы с редактором, который в этом здании написал разгромную передовицу про кого-нибудь из вашего Президиума.

Никто не ответил. Температура в кабинете редколлегии сразу упала ниже нуля. Заморозки! Лица злые, глаза — прямо как дуло пистолета. Даже Вера была недовольна. Ну все, теперь хана моим подкатам.

— Давайте закончим на позитивной ноте — тяжело вздохнул Шепилов — Везде есть свои трудности, противостояние двух систем — капиталистической и социалистической — никуда не пропадет, но история Второй мировой войны показывает, что США и Советский Союз могут сотрудничать ради общих целей.

С этим все дружно согласились.

Дальше главред побарабанил пальцами по столу и сказал:

— В целом, отличная фактура. Товарищи, это интервью может вызвать большой интерес. Как у нас, так и на Западе. Американский издатель, миллионер, обличает сегрегацию и рассказывает, как его травил сенатор Маккарти. — Он повернулся ко мне. — Мистер Миллер, мы дадим это в завтрашний номер. Полосу выделим.

Вера перевела, и я кивнул.

— Хорошо. Только согласуйте, пожалуйста, с товарищем Берией.

Тут то народ снова струхнул. Только ожили, на лицах появились улыбки, как минусовые заморозки вернулись обратно. Кто-то отодвинул стакан, и в наступившей тишине стук стекла по сукну прозвучал неприлично громко.

Шепилов не изменился в лице. Но зрачки у него дрогнули.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Мы всё согласуем в установленном порядке.

— Буду признателен.

Он поднялся, и все поднялись следом.

Уже в коридоре Вера догнала меня, взяла под руку и притянула к себе.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Зачем ты это сказал?!?

— Чтобы напечатали без правок.

— Да не будет этого!

Надо бы запретить им резать интервью, но плохой пиар лучше никакого.

— А цирк с машиной и «хелло»? — Мыскина не отставала. — Ты же свободно говоришь по-русски, ты мог всё это сказать сам, без меня, глядя им в глаза. Зачем тебе переводчик?

Я наклонился к её уху.

— Затем, — прошептал я по-русски, — что во-первых, ты мне нравишься, с тобой отлично работать.

Вера снова сильно покраснела

— Во-вторых, молодой парень со свободным русским подозрителен. Такого будут проверять, а не печатать. Запросят корпункт Правды в Нью-Йорке, будут гонять туда-сюда бумаги.

— А кто интересен?

— Молодой толстосум из-за океана. Который приехал на правительственном фаэтоне, кричит «хелло», не знает ни слова по-русски, сделал первый миллион в двадцать четыре и публично умыл сенатора Маккарти. Вот он интересен всем. Про него хочется читать.

Вера шла молча шагов десять.

— Ты страшный человек, — сказала она наконец.

— Ты еще не знаешь насколько…

Глава 28

К Большому я подкатил тем же манером, что и к Правде. Прямо к главному крыльцу, встал прямо у колонн, где стоять нельзя.

Публика на ступенях обернулась вся разом. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в крепдешине и с уложенными волосами, военные при орденах — и посреди этого сдержанного великолепия чёрный открытый фаэтон, из которого вылезает американец в костюме от нью-йоркского портного и с галстуком такой расцветки, за которую в этой стране можно схлопотать проработку на собрании.

Я обошёл машину и подал Вере руку.

Она вышла и застыла на секунду, потому что смотрели на неё. Выглядела она отлично, волосы собрала, но не в тот свой тугой узел, а свободнее.

— Кристофер, здесь нельзя парковаться.

— Я вижу знак.

— И что?

— Знак вижу, — повторил я подбежавшему орудовцу, кивнул на машину — Проследите?

— Да, да, конечно — засуетился милиционер, прочитав номера.