Вот что делает с людьми чёрный правительственный ЗИС.

Внутри Большой оказался лучше, чем я думал.

Я в прошлой жизни бывал тут дважды, оба раза после реставрации, и всё это помнил — но помнил вылизанным, музейным. А сейчас это был живой театр, пахнущий духами, мастикой, с потёртостями на подлокотниках, с очередью в буфет, с гардеробщиками, которые специальной щеткой проходятся по плечам плащей.

Красное с золотом. Пять ярусов, уходящих вверх кольцами. Люстра — громадная, в три этажа хрусталя. И потолок с музами, на который все задирают головы.

Вера была права: занавес не поднимался. Он висел тяжёлыми складками, шитый золотом, и было ясно, что раздвигаться он будет медленно и с достоинством.

Билетёрша посмотрела на наши билеты и сделала приветливое лицо.

— Это в центральную, — сказала она. — Прямо и наверх, вас проводят.

— Куда? — переспросила Вера.

— В центральную ложу.

Вера остановилась посреди фойе.

— Кристофер. Это правительственная ложа!

— Ну и хорошо. Машина у меня тоже правительственная.

— Ты не понимаешь. Это ложа… Она та самая, напротив сцены.

— Значит, хорошо видно будет.

Видно оказалось действительно отлично.

Ложа была большая, с креслами вместо стульев, с собственной прихожей за портьерой, где стоял столик. Мы вошли, я пропустил Веру вперёд, она села — и тут же весь партер под нами повернул головы.

Люди складывали программки, наклонялись друг к другу, поднимали бинокли. Один пожилой военный внизу даже встал, разглядывая нас.

Вера вжалась в кресло.

— Ой, мамочки. Тут же сам товарищ Сталин сидел!

— Рад за него.

— Надо было отказаться!

— Вера… Отказаться от правительственной ложи, которую тебе дали, — это, по-моему, куда заметнее, чем в неё сесть.

Она подумала, что ответить и не нашлась.

Портьера за спиной шевельнулась.

— Добрый вечер. Что желаете из буфета?

Официант. Свой, ложевый, в белой куртке, с полотенцем через локоть и с картонным меню в руках. Он подал меню мне, я передал Вере.

— Шампанское, — сказал я.

— Кристофер, сколько можно?

— И чёрную икру.

Вера повернулась ко мне, сделала квадратные глаза.

— Зернистую? — уточнил официант.

— Зернистую.

Он исчез и вернулся через три минуты с подносом.

«Советское шампанское» в ведёрке, два бокала на тонких ножках, и на блюде — икра. Не в вазочке, а горкой, в хрустальной чаше на льду, и рядом белый хлеб, масло, лимон, крошечные ложечки.

Вера смотрела на это блюдо и молчала.

— Ешь.

— Я…

— Что?

— Я никогда в жизни не пробовала чёрную икру, — призналась она.

Я сначала решил, что девушка шутит.

Потом посмотрел ей в лицо и понял, что нет.

Двадцать шесть лет, лучший институт, безупречный английский, работа с иностранными делегациями, три языка. Возит по Москве американских миллионеров, водит их в «Арагви» и в «Метрополь», где икру подают в каждом меню. И ни разу. Потому, что не положено!

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай. Масло на хлеб. Тонко, но обязательно, иначе будет солоно. Икру сверху ложечкой, не размазывай, а клади горкой. Лимон не надо — это для эстетов. А мы по рабоче-крестьянски…

Вера прыснула, потом сделала, все как я сказал. Откусила.

И зажмурилась.

— Ну?

— Странно, — сказала она через паузу. — Я думала, будет как селёдка. А оно… сладкое?

— Сливочное.

— Да. Сливочное. — Она открыла глаза. — Господи, до чего вкусно!

— Это ты еще устриц и лобстеров не пробовала.

Я разлил шампанское.

Она выпила первый бокал слишком быстро, съела второй бутерброд, потом третий, а после третьего вспомнила, что должна на меня сердиться.

— Кристофер!

— М?

— Зачем ты в Правде полез про дело врачей?

Я долил ей.

— В Библии сказано! Не суди и не судим будешь. Про негров кто начал первый?

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Она поставила бокал. — Ты в кабинете редколлегии «Правды», при пятнадцати сотрудниках и стенографистке, сказал главному редактору, что его газета печатала ложь.

— Ну так не надо врать в газетах. Врачи оказались совсем не вредителями…

— Ты знаешь, что теперь будет? Тебе то ничего не будет. А стенографистка отнесёт расшифровку куда-надо, и её прочтут. И спросят: почему товарищ Шепилов не пресёк провокацию?

— А он пресек! Ты не волнуйся так, вон как раскраснелась…

Мыскина достала косметичку, посмотрелась в зеркальце. Начала припудриваться.

Свет начал гаснуть.

Люстра гасла сверху вниз, ярус за ярусом, гул в зале прекратился. Дирижёр возник из ямы, поклонился, и по залу прошли аплодисменты.

И занавес пошёл в стороны.

Первые такты меня взяли за горло.

Не оркестр, не декорации — сама музыка. Она была совершенно не балетная, слишком тяжёлая, слишком современная, с медью, наваливающейся сверху. Танец рыцарей — Вера не соврала, забыть его невозможно: тяжёлый чеканный шаг, от которого хочется аплодировать почти сразу.

С балетом было хуже.

Верона была настоящая, каменная, тяжёлая — Вильямс поработал на совесть. Кордебалет ходил как часы. И всё было очень красиво.

Только меня не цепляло.

Сидел и пытался понять, что не так, и понял на второй картине: не вижу лиц.

Я человек экрана. Вырос на крупном плане, отполировался на голливудском кино. А здесь передо мной за сорок метров ходили фигурки. Прекрасные, точные фигурки, и по тому, как замирал зал, я понимал, что там сейчас происходит что-то огромное.

Но происходило оно не со мной.

Потом Уланова вышла — и зал выдохнул.

Я честно смотрел в бинокль. И честно скажу: то, что она делает ногами, руками и головой, невозможно объяснить сорока тремя годами жизни. Она двигалась как подросток — не изображала подростка, а именно двигалась, с той нелепой торопливостью, которая бывает у девчонок, ещё не привыкших к собственному росту.

И всё равно я сидел и думал: ну да, здорово. Мастерство. Класс. Но все-равно изображать девочку и быть ею это немного разное.

А рядом со мной происходило другое.

Вера подалась вперёд, вцепившись в барьер обеими руками, и не двигалась. Совсем. Губы приоткрыты, глаза мокрые, и она даже не моргала, кажется, минуты по две.

Я смотрел то на сцену, то на неё.

И, знаете, на неё было интереснее.

Во второй картине я положил ладонь ей на колено.

Она вздрогнула всем телом, но головы не повернула.

Я повёл ладонь чуть выше, по шёлку чулка, к внутренней стороне бедра. Там, где заканчиваются чулки. И тело Веры отозвалось! Грудь заходила ходуном, губки приоткрылись.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, не отрываясь от сцены и сжимая ноги.

Я не ответил. Еще раз прошелся вниз, вверх. Преодолевая сопротивление.

Руку она не убрала.

Так мы и досидели до конца акта: она — глядя на балкон Джульетты, я — глядя на неё, а моя ладонь — там, где ей быть не полагалось.

Занавес пошёл, зал загремел аплодисментами.

Вера отмерла, повернулась ко мне и я убрал руку сам.

— Пойдём, — сказала она. — Мне надо пройтись

— И не тебе одной

В антракте по Большому ходят кругами.

Буквально: публика поднимается в верхнее фойе и движется по кругу, парами, вдоль зеркал, туда и обратно, и это, судя по всему, ритуал, которому лет сто. Небось, еще царь так ходил со свитой. Мы влились в поток.

И нас разглядывали.

Мой костюм, мой галстук, мои ботинки. Платье Веры. Опять костюм. Женщины смотрели на неё, мужчины на меня, и по обрывкам, которые долетали, я понял, что версий уже три: дипломат, артист и делегация из народной демократии.

Мы допили шампанское, которое официант принёс за нами в фойе на подносе, и я собрался пошутить насчёт второй бутылки.

И тут увидел американского посла.

Чарльз Болен стоял у окна с бокалом воды, в тёмном костюме, и разговаривал с кем-то из иностранцев. В трёх шагах за ним скучал человек из охраны.

Вера напряглась.