— Направо на Стрельбищенский, — командовала Вера, придерживая волосы. — Потом прямо. Кристофер, тут сорок.

— Тут пусто.

— Тут сорок.

Я прибавил до шестидесяти, ЗИС задрожал. Вера тоже.

— Живи быстро, умри молодым

— Это совсем не советский лозунг!

Эх, приеду в Штаты — куплю себе мотик. Вот богом клянусь, стану байкером. Чтобы вот так лететь, а красотка сзади прижимается пятым размером…

Вера сидела, откинувшись, подставив лицо ветру, и минут через десять я заметил, что она перестала держать волосы. Просто отпустила, и всё, и пусть. Будь что будет.

* * *

Комбинат «Правда» на одноимённой улице оказался громадиной.

Серый, длинный, с ленточными окнами, с торцом-башней — не дворец, а завод, и завод немаленький. Я подкатил к главному подъезду, встал у самого крыльца и от души нажал на клаксон.

Три раза. Долгих.

Эффект превзошёл ожидания. Из дверей полезли: сначала двое в халатах, потом вахтёрша, потом какие-то девушки с бумагами, потом мужчины в пиджаках. За минуту на крыльце собралось человек сорок, спустя четверть часа, там было уже под полусотню сотрудников. И все смотрели на машину.

Вера схватила меня за рукав.

— Что ты делаешь⁈ Поскромнее нельзя?

— Нельзя.

— Кристофер!

— Вера. — Я заглушил мотор. — Приехал американец-миллионер. Ты правда думаешь, что тут про меня не знают?

Я вылез, обошёл машину, открыл ей дверь. И, повернувшись к крыльцу, широко улыбнулся и заговорил по-английски — громко, с калифорнийским придыханием, каким у нас разговаривают продавцы автомобилей:

— Хелло! Прекрасный день, друзья! Кристофер Миллер, «Хёрст Корпорейшн». Рад, безумно рад видеть вас всех!

И помахал рукой.

По крыльцу прошло движение. Кто-то помахал мне рукой, одна из девушек прыснула в ладонь.

Вера выпрямилась, застегнула жакет и стала переводить — ровным голосом, без всякого выражения, и на меня не смотрела. По скулам шли красные пятна, ей было неудобно. А мне отлично. От солнца, от шампанского, от замечательной прогулки по Москве.

Сверху по ступеням спускался человек.

Лет пятидесяти, крупный, лобастый, с гладко зачёсанными тёмными волосами и цепким взглядом, в хорошем костюме. Двигался он не торопясь, но толпа перед ним расступилась сама.

— Шепилов, — сказал он по-русски и протянул руку. — Дмитрий Трофимович. Главный редактор.

Вера перевела. Я пожал руку и ответил по-английски, что счастлив и все такое.

Шепилов посмотрел мимо меня на машину.

— Скажите, а откуда у вас правительственный автомобиль?

Вера перевела вопрос и внимательно посмотрела на меня.

— Скажи ему: дали в гостинице. Как почетному гостю. Кстати, живу в номере, где останавливался Ленин. Очень гостеприимно!

Она все перевела, Шепилов замер лицом. Вот прямо закаменел.

— В гостиницах такие не дают, — заметил главред.

— Скажи ему: я тоже удивился. Но это же «Националь»!

Вера перевела и это.

Шепилов подержал паузу, переварил все и сделал приглашающий жест.

— Прошу со мной. У нас тут много интересного.

Внутри пахло краской и какой-то химией, которую я не опознал.

Мы шли длинными коридорами, и Вера, отстав на полшага, наклонилась к моему уху и зашипела по-русски:

— Ты же свободно говоришь по-русски! Зачем этот цирк?

Я открыл рот ответить, но не успел.

Потому что Шепилов уже начал свою экскурсию.

Он рассказывал на ходу, оборачиваясь, и делал это хорошо, без бумажки, как человек, который водил тут не одну делегацию.

Комбинат построен в тридцатых. Занимает целый квартал. Только в главном корпусе работает больше пяти тысяч человек. Тираж газеты — шесть миллионов экземпляров ежедневно. Самый большой в мире.

Я переспросил через Веру, не ослышался ли.

Не ослышался.

— И самое главное вот что, — сказал Шепилов, останавливаясь у окна в цех. — Мы не развозим газету поездами. Мы развозим матрицы.

И объяснил.

Номер собирается здесь, в Москве. С готовых полос делают картонные матрицы. Матрицы грузят в самолёты и рассылают по стране — в Ленинград, Киев, Свердловск, Новосибирск, Ташкент, Хабаровск, всего в несколько десятков городов. Там с них отливают стереотипы и печатают на местных мощностях. В итоге в Хабаровске человек читает ту же полосу, что и в Москве, и читает её в тот же день.

Я слушал и считал. Да… Это было мощно.

У нас в Штатах такого нет ни у кого. У «Нью-Йорк Таймс» тираж пятьсот тысяч. У всех моих восемнадцати ежедневных, вместе взятых, до этих шести миллионов далеко.

И вот тут меня царапнуло.

Потому что вся эта чудовищная машина — пять тысяч человек, самолёты, матрицы, десятки городов — работала на то, чтобы каждое утро шесть миллионов человек прочли одно и то же. Слово в слово. От Бреста до Владивостока.

Технически это было великолепно. Но идеологически… Крушение Союза показало несостоятельность системы пропаганды.

Дальше повели по цехам.

Наборный: длинные ряды линотипов, грохот, горячий свинец, запах гари. Наборщики в фартуках, руки чёрные. Одна женщина набирала вслепую, не глядя на клавиатуру, и я застрял возле неё минуты на три. Достал фотоаппарат, взглядом спросил у Шепилова разрешения. Тот кивнул. Я ее щелкнул, потом тайком сфотографировал наклонившуюся Веру — она спрятавшись за линотип поправляла чулок. Ну думала, что укрылась, ан нет…

Дальше был стереотипный цех: матрицы, прессы, отливка полукруглых форм, пар.

Ротация: машины в два этажа высотой, бумажные рулоны в человеческий рост, бесконечное белое полотно, которое влетает в машину чистым, а вылетает готовой газетой, сфальцованной и посчитанной.

Я стоял и смотрел, и Шепилов это заметил.

— Нравится?

Повернувшись к Мыскиной, я произнес:

— Скажи ему: я ведущий американский издатель. Мне такое только снится.

* * *

Редколлегию собрали в кабинете на третьем этаже.

Длинный стол, зелёное сукно — я начинал думать, что сейчас в СССР всё зелёное сукно с одного склада, — графины с водой, стаканы, блокноты. Человек пятнадцать. Мужчины в пиджаках, при галстуках, две женщины, тоже строго одетые. Обе неодобрительно посмотрели на распущенные волосы Веры. Все пожилые, молодых нет вообще.

Шепилов сел во главе, меня посадил справа, Веру рядом.

— Мы подумали, — сказал он, — что скучно просто водить гостя по цехам. Мистер Миллер сам газетчик. Давайте поговорим по-нашему, по-редакционному. Товарищи, у вас есть вопросы к Кристоферу?

И вот тут я понял, что меня привезли не на экскурсию.

Первым поднялся лысый, с орденской планкой на лацкане.

— Мистер Миллер. В вашей стране сейчас, по данным вашей же статистики, около полутора миллионов безработных. У нас безработицы нет с тридцатого года. Как вы это объясняете?

Вера перевела. Я ответил через неё.

— Объясняю просто. У нас человека можно уволить, а у вас нельзя. Из этого вытекает всё остальное — и хорошее, и плохое. У вас никто не боится потерять место, поэтому никто и не старается его удержать. У нас боятся все, поэтому производительность вдвое выше. Что лучше — вопрос вкуса. Я вам на него отвечать не буду, я в вашей стране гость, пока только приглядываюсь.

Шепилов чуть улыбнулся, кивнул стенографистке, та начала записывать.

Встала усталая женщина в очках, с проседью в волосах.

— Расовая сегрегация. В южных штатах негры ездят в отдельных вагонах, учатся в отдельных школах, их линчуют, и убийц оправдывают. Как это уживается с вашими разговорами о свободе?

— Никак, — сказал я.

Пауза вышла отчётливая. Вера перевела и посмотрела на меня.

— Никак не уживается, — повторил я. — Это позор, и я это писал в своих изданиях, у нас вышел большой материал в Ловеласе про гетто. У меня в редакции работают чернокожие сотрудники, у меня в музыкальном лейбле играют чернокожие музыканты, и я публиковал материалы против сегрегации тогда, когда за это можно было очень крупно получить по голове. Так что тут вы меня не поймаете. Я согласен с вами полностью и говорю это громче вас.