— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.

— С обеих сторон?

— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.

Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.

— Значит, с обеих.

— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».

Я поставил чашку. Это просто отлично!

— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.

Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.

— Кристофер? Ау!

— Слушаю.

— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.

— С Улановой?

Вера подумала.

— Да, — сказала она, слегка смутившись. — Мое личное мнение, зря Галина Сергеевна согласилась на эту постановку. Ей сорок три года, и она выходит на сцену девочкой четырнадцати лет. Как ни гримируй, все-равно видно.

Я пожал плечами:

— Не думаю, что ее там спрашивали. Если ты прима, обязана в таких спектаклях участвовать.

Вера покивала, продолжила.

— После спектакля, выезд в Ленинград поездом. «Красная стрела», отправление, в двадцать три пятьдесят пять, прибытие в восемь двадцать пять.

Увы, Улановой вблизи мне не видать. После Ромео и Джульетты сразу на вокзал. Впрочем, Питер того стоит.

— А в Ленинграде что?

Она провела пальцем. — Эрмитаж, обзорная экскурсия, четыре часа. Затем крейсер «Аврора», встреча с воспитанниками Нахимовского училища. Размещение в гостинице «Астория». Вечером пешая прогулка по городу и набережным, мосты.

Она посмотрела в лист. — На следующий день: прогулка на катере по Неве, Петропавловская крепость, затем встреча с трудовым коллективом — предприятие уточняется. Торжественный ужин на предприятии. Отправление в Москву в двадцать три пятьдесят пять.

Да ну, эта нудятина с трудовыми коллективами… У меня и так Правда сегодня, лимит исчерпан.

— Вера, а где Петергоф? Или Царское Село?

Она вздохнула.

— Их нет.

— В смысле нет?

— В прямом. — Она отложила лист. — Немцы стояли в Петергофе два года. Большой дворец сгорел, там остались стены и всё. Кое-что отреставрировали, но не все еще. Царское Село… Екатерининский дворец разбит, Янтарной комнаты нет, её вывезли и она пропала. Реставрация вообще только начата, туда никого не водят, там строительные леса и мусор.

— И ничего не осталось?

— Парк остался, — подумав, сказала она.

— А Петергоф?

— Фонтаны починили, они работают. Их пустили ещё в сорок шестом. И Самсона вернули — старого немцы увезли и переплавили, наверное, а новый отлили заново по фотографиям. Я слышала от коллег, кто возил делегации.

Я взял карандаш из её папки и вычеркнул одну строчку.

— Меняем трудовой коллектив на Петергоф.

— Кристофер, я не могу…

— Вера. — Я положил карандаш. — Мне не нужен трудовой коллектив. Я знаю, что там будет все срежиссировано. А фонтаны, которые запустили через год после войны, в разрушенном дворце — вот это я хочу увидеть и вот про это я напишу так, что это прочтут восемнадцать миллионов человек.

— Ты сам напишешь⁈

— Ну или какой-то журналист Херст Корп. по моим заметкам. Еще и фотографии сделаю.

Она смотрела на вычеркнутую строчку.

— Восемнадцать миллионов?

— Совокупный тираж. Плюс телевидение.

— Я попробую всё устроить, — сказала Вера.

Она аккуратно сложила листы обратно в папку.

— Кристофер, мне нужно отлучиться. Пять минут.

— Конечно.

Звонить кураторам, подумал я и кивнул как можно доброжелательнее.

— Сообщи им заодно, что транспорт не нужен, мне в отеле выделили машину. Кабриолет. Поедем на нем.

Вера покачала головой. Она снова была красная — правда, на этот раз от шампанского.

— Стоит ли так…

— Стоит! — оборвал ее я — Жизнь одна и прожить ее надо, чтобы не было обидно за бесцельные дни

— Это из Островского? Там и окончание есть.

— Какое?

— Чтобы не жег позор за подленькое прошлое.

Она ушла быстро, забыв папку на стуле, и через два шага вернулась за ней. Внимательно посмотрела на меня, покачала головой.

Да… с подленьким прошлым уела. Как есть уела.

Я остался за столом с холодной яичницей и допил шампунь, потому что не пропадать же.

Из окна была видна площадь, кусок Манежа и стена с башнями Кремля за ней.

Я ведь ехал сюда с довольно дурацким чувством. Не то чтобы с ностальгией — ностальгировать по тому, чего не застал, могут только идиоты, — но с чем-то похожим. С ожиданием, что я увижу картинку из учебника, оживший фотоальбом: широкие улицы, люди в кепках, лозунги, всё чёрно-белое и уже случившееся. Что я буду ходить по этому, как ходят по музею: с интересом, но за верёвочкой.

Никакого музея тут не было.

Тут все было живое, дышащее, очень опасное. Здесь в кабинете на третьем этаже сидел человек, который сегодня ночью решал, ехать ли чьей-то машине с моста прямиком в воду, и решал не как злодей из книжки, а как хозяйственник, взвешивая риски. Тут за столом обсуждали, стоит ли обменять живого человека, которого восемь лет не существует, на возможность закончить войну в другом полушарии. Тут девушка двадцати лет чуть не вылетела из университета за то, что переспала с иностранцем, и спасли её не законы, а ночной звонок ректору.

Здесь не было статистов!

Вера вернулась через шесть минут. Я специально засекал.

Красные пятна с шеи сошли, волосы были переколоты заново и держались как надо, девушка припудрилась и подвела губки. Она села, поправила юбку и посмотрела на меня уже совершенно спокойно, разве что глаза блестели чуть сильнее обычного.

— Ну что? — спросил я. — Едем в «Правду»?

— Едем!

Глава 27

Машину мне снова выдали в гараже «Националя» — все тот же чёрный ЗИС-110Б, вымытый, заправленный.

Вера, увидев машину, остановилась.

— Кристофер. Это правительственный автомобиль!

— Знаю. Я на нем уже катался

— Я думала, это слухи…

— Нет, садись.

— Я не могу!

— Почему? — я взял девушку за руку, она под воздействием шампанского послушно подошла к пассажирской двери, чуть приоткрыла ротик. Ох, как меня тут скрутило! Это не волейболистка и не Оля… Недоступность манит и цепляет.

— Доложат

— Напишешь рапорт. Или что вы там подаете. В «целях недопущения провокаций…».

Вера прыснула.

— Короче, ты была вынуждена, понимаешь?

— Понимаю.

Мыскина села элегантно, сначала опустила попу, потом не раздвигая ноги, перенесла их внутрь. Я захлопнул дверь, нацепил солнцезащитные очки. Снаружи было яркое солнце.

Мотор завёлся с первого раза и загудел басом. Я опустил стекло, положил локоть на дверь и выехал на Горького.

Москва в апреле была чудо как красивой.

Небо промытое, высокое, с рваными облаками. Асфальт после поливалки блестел. На бульварах уже проклюнулась та первая зелень, которая ещё не листва, а изумрудный туман по веткам.

Народу на улицах было много, и весь он на нас оборачивался. Прямо поездка с Олей №2. Осталось только на радио найти джаз и… Увы, музыки не нашлось. Советские радиостанции вещали про стройки и надои.