— Значит, я совсем свободен?

— Совсем. — И тут он усмехнулся впервые за вечер. — Тем более что вас, оказывается, ждёт насыщенная культурная жизнь.

— В смысле?

— Советский МИД прислал программу пребывания в стране. Ознакомитесь у консула завтра, сегодня его уже нет. Я вам, Миллер, просто завидую, честное слово!

— Почему?

— Мартин рассказал о ваших приключениях. Кабриолет, девушки, Коктейль-Холл, пикники…

— И вы доложили все в Вашингтон?

— Это моя обязанность.

— И как там отреагировали?

— Как в анекдоте про Сталина.

— Каком?

— По легенде, дяде Джо доложили о романе маршала Рокоссовского и актрисы Валентины Серовой, спросили, что теперь с этим делать. Сталин ответил: «Что будем, что будем… завидовать будем!». Кстати, докладывал ваш друг, Берия.

— Он мне не друг!

— Хорошо, что вы это понимаете. Идите в гостиницу, отдыхайте.

* * *

В дверь номера негромко постучали.

Я решил, что это горничная, и сказал по-русски, чтобы заходили, быстро накинул на себя рубашку, надел штаны.

А в дверях стояла Вера Мыскина.

И я, честное слово, на секунду все забыл. Гаррет, Берия, Кобулов….

Она была без пальто, в тёмно-синем костюме — жакет и юбка, — и в этот раз не в том мешковатом, служебном, а в другом, по фигуре. Белая блузка с воротничком. Внизу светлые чулки, туфли на высоком каблуке. И волосы не в пучке. Она их, видимо, всё-таки собирала утром, но что-то пошло не так, и теперь половина держалась, а половина падала на плечо, и было видно, что цвет у них не тот скучно-русый, каким казался под лампами в вестибюле отеля, а тёплый, с рыжиной.

Папка в руках. И большой румянец во все лицо. Вера просто пылала.

Красивая. Господи, до чего же она красивая!

— Мистер Миллер, — сказала она по-английски. — Доброе утро. Я принесла вам новую программу пребывания.

Я молчал.

Она сделала полшага в комнату, остановилась. Переложила папку из правой руки в левую. Потом свободной рукой быстро тронула волосы у виска и попыталась заправить упавшую прядь за ухо. Вот она эротика и настоящий язык женского тела, о котором я не рассказал Манхоффу.

Прядь не заправилась, по шее у неё пошли красные пятна.

— Почему вы так на меня уставились?

— Любуюсь! — по-русски ответил я.

Глава 26

— Ужасно хочу есть, — сказал я. — Идём!

— Мистер Миллер, у меня программа пребывания с собой, вы должны…

— Хватит выкать! Просто Кит. Программу почитаем за столом.

Она пыталась возражать всю дорогу до лифта и весь спуск, но я был голоден, так что шансов у неё не было.

Завтрак в «Национале» ещё сервировали. Метрдотель повёл нас к тому же столу у окна, за которым я недавно кормил Ольгу, и я на секунду почувствовал себя свиньёй. Секунда прошла, жизнь прекрасна!

Заказал я много.

Яичницу с ветчиной, блины со сметаной, зернистую икру, сёмгу, сырники, гречневую кашу, простоквашу, ватрушки, масло, белый хлеб и кофе. Официант записывал с каменным лицом, потому что иностранцами и их выходкам тут не удивляются, люди опытные, поди половина погоны носит.

— Мне только чай, — сказала Вера.

— Два прибора, — сказал я официанту.

— Мистер Миллер!

— Вера! Ты сегодня завтракала?

Пауза.

— Бутерброд съела

— Это не завтрак, а путь к гастриту и язве.

Она сдалась и села прямее.

— И ещё бутылку шампанского, — добавил я. — Видел у вас на баре французское. За наличные, отдельно от программы.

Официант посмотрел на часы над буфетом. Было двадцать минут одиннадцатого.

— С ума сошел? — тихо сказала Вера, когда он ушёл. Ага, все-таки на ты перешла! И это только начало… — С утра пить?

— У меня повод.

— Какой?

Я откинулся на стуле.

— Большая журналистская удача. И тебе она тоже в струю — ты же стучишь своим кураторам? Вот и расскажешь, это бомба!

Вот тут её накрыло.

Она не ответила ничего. Просто пошла пятнами — шея, потом скулы, — и уставилась в скатерть, и стала поправлять салфетку, которая в складывании не нуждалась.

Я подождал.

— Вера. Я не в упрёк, понимаю, как все устроено.

— Я обязана…

— Знаю.

— Нас обязали сообщать. Это не то, что ты думаешь. Это… — Она подняла глаза, и в них было отчаяние человека, которому было реально стыдно. — Это информирование о существенных обстоятельствах. У нас у всех так. У переводчиков, у гидов, у горничных. Это не донос. В классическом смысле… По собственной воле, ради какой-то выгоды.

— Разумеется, не донос, — согласился я. — Это информирование. Я не осуждаю, я понимаю, как всё устроено, у нас, между прочим, тоже пишут отчёты, только называются они иначе и платят за них побольше.

Она моргнула.

— Так вот. — Я подался вперёд. — Сообщи, что у меня есть фотографии похорон товарища Сталина.

— У всех есть фотографии похорон.

— Цветные.

Вера открыла рот и закрыла.

Подошёл официант с шампанским. Хлопнула пробка, он разлил, поставил бутылку в ведёрко и удалился.

Девушка на автомате взяла бокал и выпила половину, глядя на меня квадратными глазами. Я почти уверен, что она не заметила, что пьёт.

— Цветные, — повторила она.

— Плёнка. И фотографии, отпечатанные с неё. Колонный зал, гроб, венки, лица людей в очереди на Трубной, Красная площадь, Мавзолей, трибуна. Всё в цвете.

— Этого не может быть. У нас цветную плёнку… её почти нет. Хроника вся чёрно-белая, я видела в кинотеатре.

— А у меня есть. — Я долил ей. — Копии негативов и позитивные отпечатки я могу передать. Так и сообщи. Кому надо — тот поймёт, сколько это стоит.

Вера поставила бокал и сцепила пальцы.

— Кристофер! Это очень все серьезно.

— Понимаю. Я даю тебе материал, за который орденок может упасть. А то и новое звание! Все, шучу, шучу — я увидел, как Вера снова пошла пятнами.

— Мне не нужен орден!

— Нужен, — сказал я. — Всем нужен. И тому, кто читает твои отчеты, тоже нужен.

Она молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, деловым:

— Это очень важно. Правда. Ты даже не представляешь насколько. Такие материалы пойдут не в газету, они пойдут в Музей Революции, там сейчас готовят экспозицию, я знаю точно, у меня подруга там работает в фондах. У них по этим дням почти ничего нет, кроме официальной съёмки. А цветного нет вообще.

— Вот и хорошо.

— Кто снимал?

Я взял блин, положил сверху ложку икры.

Назвать Мартина я не мог. Зачем палить Манхоффа? Я уеду, а он тут останется. Повесят ему наружку нон-стоп на хвост, ни с девочкой встретится, ни по Москве прогуляться. Еще и провокацию какую устроят, чтобы выслать побыстрее.

— Один человек из посольства, — сказал я. — Не спрашивай фамилию, не назову.

Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.

— Как он это сделал?

— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.

— Двое суток?

— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.

Вера смотрела в окно.

— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.

— Дошла? Гроб видела?

— Нет. Нас развернули на Пушкинской.

Она допила бокал.

Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.

— Ладно, я все передам. Вот программа.

Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».