— Одну минуту.

Он заглянул в кабинет, вернулся, придержал дверь.

— Проходите!

Кабинет был длинный.

Письменный стол в дальнем конце, у окна, книжные шкафы. Второй стол, для совещаний, приставлен к первому буквой Т и накрыт зелёным сукном. Стулья вдоль него, штук двенадцать. Слева карта Союза во всю стену, справа сейф в углу, тяжёлый, крашенный в серое. Портрет над столом — не тот, к которому я успел привыкнуть за неделю, а Ленин. Тоже, наверное, о чём-то говорило.

Люстра не горела. Горела настольная лампа под зелёным стеклом и ещё один источник света, синеватый и мигающий, в углу.

Телевизор.

Приличный ящик на низкой тумбе, полированный, с круглыми ручками и матерчатой решёткой динамика внизу. Экран небольшой, но без линзы — значит, новый.

Берия сидел не за столом, а в кресле, боком, развернувшись к экрану. Пиджак висел на спинке. Пенсне он держал в руке, протирая тряпочкой.

На экране пела женщина.

Оперная, в длинном платье, перед микрофоном на подставке, за ней виднелся край оркестра. Звук шёл жестяной, с потрескиванием, и изображение раз в несколько секунд подрагивало и уползало вверх.

— Садись, — сказал Берия, не оборачиваясь. — Концерт сейчас кончится.

Я сел.

Женщина допела. Раскланялась. Появилась заставка, потом диктор что-то сказал, чего я не разобрал, потом экран посерел, и по нему пошла рябь с ровным шипением.

Берия смотрел на рябь ещё секунд пять.

Потом надел пенсне, встал, выключил ящик и повернулся ко мне.

— Хорошо поёт, — сказал он. — Только показывают мало. Два часа в вечер, и всё. Я им говорил: делайте больше. Отвечают — плёнки нет, аппаратуры нет, людей нет. Одни проблемы.

— У нас в стране работает уже пятьдесят с лишним станций.

— Знаю. Ты вчера рассказывал. — Он сел за стол, придвинул к себе блокнот. — Рассказывай.

Я начал излагать все, что слышал от Гаррета.

Вена — согласны. Уровень госсекретаря для начала. Если позиции сойдутся хотя бы приблизительно, не исключено участие президента.

Берия слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более довольным. На словах про президента он тихо стукнул ладонью по сукну.

— Дальше.

— Дальше условия.

— Разумеется, — сказал он. — Давай.

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним двое сотрудников миссии, Оуэн и Вичер. Захвачены в пятидесятом, вывезены на север, оттуда в Союз. По их данным находятся в Москве.

Берия записал три фамилии, не переспросив ни одной.

— В течение недели. Без объявлений, без публикаций — просто вывезти и передать.

— Это можно, — согласился Лаврентий Павлович.

— Точно?

— Их давно надо было отдать, просто некому было принять решение.

Он снял трубку одного из телефонов.

— Богдан. Поднимись ко мне.

Кобулов пришёл через четыре минуты и был мрачен.

Не сонный — именно насупленный, с тем выражением, с каким приходят к начальству люди, знающие заранее, о чём пойдёт речь. В руке он держал папку. Толстую, картонную, с завязками.

Меня он поприветствовал кивком, без слов.

— Дальше что? — спросил Берия.

Я взял паузу на полсекунды.

— Дальше Валленберг.

Кобулов остановился на середине комнаты.

— Рауль Валленберг, — сказал я. — Шведский дипломат, вывезен из Будапешта в январе сорок пятого. По данным ЦРУ жив и находится во Владимирской тюрьме. Мистер Даллес хочет его получить целым и невредимым.

Стало тихо. Слышно было, как в углу тикают большие напольные часы.

— Нет у нас Валленберга, — сказал Кобулов, пристраиваясь рядом за столом — И никогда не было.

— То есть?

— Погиб он. Еще в сорок пятом.

Я посмотрел на Берию.

Лаврентий Павлович молчал, дав Кобулову солировать.

— Где погиб?

— В Венгрии. На него напали по дороге. Там в сорок пятом и в сорок шестом ещё немецкие недобитки по лесам сидели, целые отряды. Обстреляли машину. Есть акт, есть могила под Будапештом, всё оформлено как положено.

Я кивнул и ничего больше спрашивать не стал.

Потому что тут было два варианта, и оба мне не нравились. Либо человек действительно умер восемь лет назад, и тогда весь пункт с требованиями бессмысленный. Либо он сидит там, где сказал Гаррет, и мне сейчас в глаза врут двое, и врут не сговариваясь, по отработанному сценарию.

— Передам, — пожал плечами я. — Моё дело маленькое.

Шведы, честно говоря, были последними, за кого я собирался переживать сегодня ночью.

— Это всё? — спросил я. — Тогда я поеду в посольство, там ждут ответа.

— Нет, не всё, — сказал Берия. — У нас тоже есть условия. Богдан, покажи ему.

Кобулов положил папку на зелёное сукно и развязал тесёмки.

Фотографии.

Не десять и не двадцать — я потом прикинул, там было под сотню. Все одного сорта: съёмка скрытая, с руки или из машины, зерно крупное, кадры печатали быстро и без изысков.

Мужчины. В основном средних лет, в пальто, в шляпах, некоторые в рабочих куртках. Один выходит из подъезда. Двое за столиком в кафе, у окна. Трое на остановке. Кто-то у газетного киоска, кто-то на перроне.

Я перебирал их и минуты через полторы понял, где это снято.

Вывеска на углу. Немецкие буквы. Потом трамвай с номером и надписью. Потом узнаваемая, ободранная, но целая колоннада на заднем плане.

Берлин. Восточный! Я недавно катался по этим улицам, когда пересаживался с одного самолета на другой.

— Узнали? — сказал Кобулов.

— Узнал.

— Хорошо, — Он выложил ещё одну пачку, поменьше. — Вот это уже интереснее. Ящики в подвале дома в Панкове. Тут — гараж в Кёпенике, под ямой. Стрелковое, гранаты, взрывчатка, радиостанции. Тайники закладывались с прошлого лета, регулярно.

— Кем?

Закладки были отсняты крупно.

— А вы у себя спросите, кем, — скривился Кобулов.

Берия молчал и следил за моим лицом.

— За последние четыре месяца, — продолжал Кобулов, — в советской зоне выявлено больше сорока человек, работающих на американскую и британскую разведку. Часть — на крупных заводах. Часть — в профсоюзах. Часть — среди железнодорожников. Вербуют не шпионов, организаторов. Тех, кто в нужный день выведет цех на улицу.

— И вы считаете, что готовится восстание…

— Мы это знаем, — сказал Кобулов.

Он захлопнул папку.

— Условие такое, — сказал Берия. — Англичан я отдам. Но передашь и второе: агентура из советской зоны отзывается, тайники ликвидируются, операция сворачивается. Если этого не будет — не будет и Вены. Потому что нельзя одной рукой договариваться о мире, а другой закладывать в подвалы гранаты.

— И на когда все планируется? — кивнул я на папку.

Кобулов рыкнул.

— А вы поспрашивайте своё начальство! Глядишь, расскажут. Вы же у нас теперь целый эмиссар.

Я не ответил.

Потому что вспомнил.

В начале лета. Начнут строители на Сталиналлее из-за повышения норм выработки, за один день это разольётся по всей зоне на сотни городов, и остановят это только танками. И причина вовсе не ЦРУ, хотя эти тоже постарались и бензинчика плеснули, а ускоренное строительство социализма.

— Это все ваши условия? — спросил я.

— Пока да, — сказал Берия.

— «Пока» — плохое слово для переговоров.

— Хорошее, — возразил он. — Честное. — Он побарабанил пальцами. — И вот что ещё передай. С китайцами предварительная договорённость есть. Мао готов к обмену пленными и заморозке войны.

— А корейцы?

Берия посмотрел на меня, тяжело вздохнул.

Кобулов коротко хохотнул.

— Их никто спрашивать не собирается, — сказал Берия. — Доведём решение, и всё.

Глава 25

Завтрак я проспал. На утреннюю тренировку тоже встать не вышло.

Вернулся я в номер, после всей этой челночной недодипломатии, аж четвёртом часу ночи. Поэтому имел право на лево. В конце концов, поесть можно заказать и в номер, поди не откажут…

Как проснулся, лежал, разбирая по кускам то, что было после Кобулова.