Гаррет подвинул листок ко мне

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним работали двое сотрудников миссии — Оуэн и Вичер, шифровальщики. Все трое захвачены северянами летом пятидесятого, вывезены на север, а оттуда, по нашим данным, переправлены сюда. Сейчас они на Лубянке.

— Британцы.

— Британцы, — подтвердил Гаррет. — И их правительство спрашивает про них у нас каждый месяц, а нам нечего ответить. Условие такое: в течение недели их выпускают. Не объявляют, не публикуют — просто вывозят и передают. Дальше мы разберёмся сами.

Я пожал плечами.

— Не вижу проблем. Считайте, что это часть обмена пленными по Корее, который и так почти согласован. Думаю, он пойдёт на это без разговоров — три человека, никакого шума, и сразу видно, что он может решать.

— Это ещё не всё, — сказал Гаррет.

ЦРУшник ткнул пальцем в последнюю фамилию.

— Мистер Даллес хочет вернуть Валленберга.

Я моргнул.

— Кого?

— Рауль Валленберг. Шведский дипломат. Работал в Будапеште в сорок четвёртом, выдавал охранные паспорта, вытащил из-под немцев несколько тысяч евреев. В январе сорок пятого, когда в Будапешт вошли советские войска, его задержал СМЕРШ и вывез в Союз. Шведы восемь лет спрашивают, что с ним. Москва отвечает, что такого человека не было.

— А он был.

— По нашим данным он не только был, но и жив. Сидит во Владимирской тюрьме.

Да… А вот с этим будет проблема!

Валленберг. То имя, которое всплыло у меня в голове в первую же ночь, когда меня везли в машине по пустой Москве, — тогда как символ, как страшилка, как всё, что может случиться с иностранцем в этой стране. А теперь оно стояло в листочке в виде пункта переговоров.

— Объясните мне одну вещь. Зачем СМЕРШу было похищать шведского дипломата? Швеция нейтральная страна.

Гаррет сцепил пальцы.

— По двум причинам. Первая: Абакумов считал, что Валленберг знает про сепаратные переговоры.

— Какие переговоры?

— Русские думали. — Он сказал это очень чётко. — Что немцы весной сорок пятого пытались договориться с западными союзниками за спиной Москвы. Что был канал через нейтралов. Что переговоры шли в Швейцарии. Сталин был в этом убеждён и хотел доказательств, планировалась публикация — разоблачительные материалы, показания, всё с именами. Валленберг с его связями казался идеальным свидетелем.

— И он знал?

— Кристофер. — Гаррет посмотрел мне прямо в глаза. — Не было никаких сепаратных переговоров!

Ага… Я сидел с каменным лицом и думал, что в моё время про эти самые несуществующие переговоры снимут двенадцать серий «Семнадцати мгновений весны», и полстраны будет знать их лучше, чем собственную родословную. Берн, генерал Вольф, весна сорок пятого. И американского участника там сыграет актёр с трубкой и в круглых очках, и звать его будут ровно так же, как человека, который сейчас ждёт от меня ответа про Вену.

Так что нет, мистер Гаррет. Были. И ваш шеф на них сидел лично.

Но вслух я сказал:

— Понял. Не было.

— Вторая причина проще, — сказал он, будто и не заметив. — Деньги.

— Какие деньги?

— Валленберги — это банк. Один из крупнейших в Швеции, с представительством в Швейцарии. Абакумов был уверен, что человек из такой семьи спасал евреев не просто по доброте душевной. Что за охранные паспорта платили. Что капиталы будапештских семей — золото, бумаги, драгоценности — оседали в ячейках. И что Валленберг знает номера, коды и фамилии.

— И он рассчитывал это забрать.

— В первую очередь золото, — сказал Гаррет.

Я откинулся на спинку.

— И как? Забрал?

Гаррет помолчал.

— Восемь лет, — сказал он наконец. — Сначала СМЕРШ, потом МГБ, потом МВД. За восемь лет человека выпотрошили досуха. Если он что-то знал — оно давно у них.

— То есть он им больше не нужен.

— Он им бесполезен, — сказал Гаррет — Так и передайте. Три британца в течение недели. И Валленберг. Тогда Вена.

Я смотрел на листок и думал, что это не жест доброй воли.

Это попытка нагнуть Берию. Британцы ладно, их отдадут легко, пленники войны, все дела. Но Валленберг… Это серьезно. Выдать его значит вслух сказать, что все эти годы советские дипломаты врали, что не знают, где он. Скандал на весь мир.

И Берии придется на Президиуме объяснить всем этим Хрущевым и Маленковым, ради чего он это делает. Нет, на такое он не пойдет.

Глава 24

В приемной посла я попросил у секретаря возможность воспользоваться телефоном. Впору уже свой собственный кабинет просить в дипмиссии. И надо было видеть глаза секретаря, когда он понял, что я позвонил на Лубянку.

Я посмотрел на часы: без десяти одиннадцать. Нормальный человек в это время спит. Но нормальные люди в Москве днём отсыпаются, а работать начинают, когда стемнеет, — расписание Сталина никто не отменял.

— Приёмная.

Голос был свежий, будто три часа дня.

— Это Кристофер Миллер. Товарищ министр просил позвонить. Есть новая информация для него.

Короткая пауза. Меня явно нашли в каком-то списке.

— Товарищ Берия на месте. Подходите. Пропуск будет заказан. Подъезд не с площади, а с Фуркасовского переулка. Скажете на входе фамилию.

Гаррет перехватил меня на выходе и проводил до вестибюля.

— Кристофер…

— Что?

— Если через два часа вас не будет или вы не свяжетесь — я разбужу посла, чтобы он звонил в министерство иностранных дел. Поднимем скандал.

— А что если вам в министерстве ответят такого человека не знаем? — я определил себя на одну доску с Валленбергом. И этот простой вопрос поставил Гаррета в тупик. Если вы не можете 8 лет вынуть из Владимирской тюрьмы шведского дипломата, который кстати, в отличии от меня имел иммунитет, то какого-то Кристофера Миллера товарищи с Лубянки съедят и не заметят. Не было такого, «вывсеврете». Логика то простая и очевидная…

— Возьмем контрзаложника — пожал плечами Гаррет

Ага, все-таки есть у них стратегия.

— И потом обменяете?

— Обязательно. Тебя не бросят!

— И на какого?

— Зачем этот вопрос?

— Хочу по контрзаложнику понять свой уровень

— Какого-нибудь коммуниста из Армторга в Нью-Йорке. Не надейся, Вышинского ради тебя не арестуют.

— Того самого⁈ Главного прокурора Сталина?

— Да, сейчас полпредом в ООН сидит в Штатах.

* * *

Площадь Дзержинского ночью была пустая и мокрая.

Ни одной машины, даже постовых не наблюдается. Памятника Дзержниского нет, я почему-то ждал, что будет, и только потом сообразил, что рано, что железного человека сюда поставят лет через пять.

Здание занимало целый квартал и было двуликим.

Слева — старое, дореволюционное, тяжёлое, с рустом и балкончиками, надстроенное сверху ещё двумя этажами. Справа — новая, гладкая пристройка. Между ними шёл шов, который никто не потрудился скрыть: было видно, где кончился один дом и начался другой. Верхний край крыши был обнесён высокой глухой стеной, и я долго не мог понять, зачем она там.

Потом понял и перестал смотреть наверх.

Со стороны Фуркасовского стоял другой корпус — серый, каменный, без единого украшения, углы закруглённые, окна ровными рядами. Вот тут никаких иллюзий уже не оставалось. Это здание не притворялось конторой. Внутренняя тюрьма.

Охранник на входе сверил фамилию по списку, вызвал кого-то по телефону. Через минуту вниз спустился лейтенант — молодой, аккуратный, с бумажкой в руке.

— Мистер Миллер? Вы говорите по-русски? Отлично, пойдёмте.

Мы шли долго.

Лифт. Коридор с ковровой дорожкой, гасящей шаги. Ещё коридор. Двери, двери, двери, все одинаковые, все с номерами и без табличек. За некоторыми стучали машинки — в одиннадцать вечера чекисты впахивали.

Один раз лейтенант остановился у поворота, поднял руку и постоял, пока в поперечном коридоре не стихли шаги. Только потом пошёл дальше.

Приёмная была большая, с двумя окнами, наглухо задёрнутыми. Секретарь — не барышня, а мужчина лет сорока в форме — поднялся навстречу. На его столе стояли четыре телефона, и один из них, белый, без диска. Вертушка?