Две другие девушки замешкались, рассматривая, что происходит в бассейне. На их лицах я видел немой вопрос — может мне и не придется?

Берия не стал тратить время на прелюдии: поймал вынырнувшую Люду, рывком развернул ее к бортику и слегка приподняв за бедра, мощным, резким движением вошел в нее на всю длину.

— А-а-ах! — вскрикнула Люда, закинув голову назад. Звук ее крика звонким эхом отразился от сводов бассейна.

Берия двигался ритмично, с хищным рыком, крепко держа ее за упругие бедра и вбиваясь в нее снова и снова. Людмила, сначала сжавшаяся от неожиданности, уже через несколько секунд стонала во весь голос, полностью отдаваясь его порыву. Она положила локти на бортик, закрыла глаза и обеими руками сжала свои пышные, ходившие ходуном груди.

Тем временем Тамара и безымянная блондинка тоже прыгнули в бассейн, я даже не успел их разглядеть — так был впечатлен напором Берии.

Все три вынырнувшие девушки были красными как раки, по уши сидели в воде, выставив наружу лишь мокрые плечи. Изнемогая от смущения и тайного возбуждения, они, не отрываясь, тоже завороженно смотрели на то, как Берия с рыком трахает Люду прямо на краю бассейна, заполняя помещение громкими плесками, стонами и тяжелым дыханием.

И вот тут я подумал, что у Занука в Беверли-Хиллз, среди тог и терм, было проще. Там все понимали, зачем пришли, и там всё было понарошку. Эти римские патриции, пьяные актриски…

Я снял пиджак и бросил его на скамейку.

Мы с Валей раздевались молча.

Волейболистка сняла туфли, поставила их под скамейку носками к стене — аккуратно, как ставят в раздевалке перед игрой. Потом расстегнула платье и повесила его на спинку, расправив плечи ткани ладонью.

И дальше всё остальное, трусики, бюстгальтер, не торопясь и без всякого спектакля.

Я снял рубашку и понял, что не могу оторвать взгляд.

Она была высокая. Метр восемьдесят, наверное, совсем чуть-чуть ниже меня — и сложена как античная богиня. Плечи широкие, ключицы выступают. Спина рабочая: под кожей ходили длинные мышцы вдоль позвоночника, и когда она наклонилась снять чулки, я задохнулся от вида попки. Орех! Талия узкая, а бёдра сильные, с крепкими мышцами — так бывает у тех, кто десять лет подряд прыгает у сетки.

Колени были в ссадинах. Свежая, сегодняшняя, с коркой — на левом. На правом бедре синяк размером с ладонь, желтеющий по краям. На ступнях мозоли. И все-равно это было прекрасно!

Я раздумал нырять в бассейн, сел в кресло рядом со скамейкой, поманил девушку к себе.

Она выпрямилась, откинула волосы и принялась разглядывать меня с тем же интересом, что и я ее.

— А ты тоже спортсмен, — сказала она. Не спросила.

— Занимаюсь.

— Чем? На борца не похож. — Она обошла меня по дуге, как обходят на площадке чужого нападающего.

— Карате.

— Это что?

— Японское. Как бокс, только бьют ещё и ногами.

Валя подумала, присела возле моих коленей, потрогала вставший член.

— Какой большой… Первый раз такой вижу.

Я погладил ее по щеке, взял за руку.

— Иди ко мне. Обещаю, не пожалеешь!

* * *

После бурного секса, где Валя оказалась сверху и кончила почти мгновенно, мы просто сидели возле бортика бассейна, смотрели на робота под именем Лаврентий Павлович, который, доведя до изнеможения Люду, пристроился уже к Нюре. И болтали. Тихонько, почти шепотом.

— Кит. А та картина….

— Мадонна?

— Да. Она откуда у него?

Я погладил девушку по бедру, подмигнул все еще красной Тамаре. Она сидела на противоположном бортике, болтала ногами в воде.

— Из Германии, — сказал я. — Из Дрездена. Немцы её сами спрятали в шахте, когда их стали бомбить. Там сыро было, могла погибнуть. Наши нашли и вывезли.

— Ну да, — сказала Валя. — Это он рассказал. Я не про то.

— А про что?

— Я про то, что такие вещи в музее должны висеть. — Она смотрела на воду. — Я в Эрмитаже была, нас возили после игры в Ленинграде. Там залы, стены, служители сидят на стульях. И люди ходят. Много людей, целый день. Из Пскова, из Калинина приезжали, я слышала.

— И?

— А она у него дома, — сказала Валя. — Как так?

Я помолчал.

Ответить честно я не мог. Честный ответ был: потому что может, и всё.

— Формально объяснение есть, — сказал я. — Её же не просто нашли, её достали из сырой шахты. Такие вещи потом годами реставрируют. Холст растягивают заново, укрепляют красочный слой, снимают старый лак. Это долго, годы. И пока с ней работают, показывать нельзя — в зале свет, люди, перепады температуры. Небось официально она сейчас числится в запаснике, на реставрации, и никаких залов ей пока не положено.

Валя посмотрела на меня зелёными глазами.

— То есть он её просто взял.

— Мог и взял.

— Ага, — покивала Валя, глядя, как Берия шлепает по попке Нюру. — Вот так и надо жить. Бери, что хочешь

— Нет, не получится.

— Почему?

— Плохо кончается.

Глава 19

Дальше все было по стандартному банному ритуалу.

Парная — обычная русская, с полками в два яруса, с шайками, с квасом на камни. Берия хлестал себя веником и требовал, чтобы хлестали его. Девушки визжали от шлепков и жара, потом с криками лезли под холодный душ и нырком в бассейн. Никаких специальных бочек с холодной водой, купелей не было в помине, но они и не требовались.

Потом ели. За тем самым столом у стены, в халатах и полотенцах, красные, распаренные, без всякого церемониала. Мясо, зелень, чача, вино, смех. Люда сидела рядом с Берией и уже не стеснялась. Ела прямо руками, как и он. Нюра рассказывала, как в прошлом году в Тбилиси их кормили устроители турнира так, что на игру еле вышли, и Берия хохотал, разбавлял стол анекдотами. Тамадой он оказался отличным, тосты сыпались один за другим. Причем про каждого он мог сходу сказать что-то особенное, а не просто стандартную здравницу.

Было хорошо, по-настоящему хорошо.

Часов около девяти сверху спустился охранник. Пожилой, седой, в черном костюме. Словно гробовщик. Он подошёл к Берии сзади и что-то сказал на ухо, коротко, слов на десять.

И все, Лаврентий Павлович, радушный кавказец, исчез.

То есть физически он остался на месте, в халате, с виноградиной в пальцах. Но человек, который полминуты назад хохотал над званным тбилисским обедом, куда-то делся. Он поставил бокал, отложил виноград и хлопнул в ладоши — два раза, резко.

— Так, дамы. Наверху есть комнаты, вас проводят. Отдыхайте. Завтра вас развезут по домам. Сегодня уже поздно.

Девушки молча встали и пошли одеваться.

Молча, без вопросов, без единого «а что случилось», «хорошо же сидим…» — так собираются по свистку тренера, когда перерыв кончился. Полминуты — и на скамейках только мокрые полотенца. «Вбрасывание, подача…». Охранник ждал у лестницы, придерживая дверь.

Валя шла последней. У самой двери обернулась, нашла меня глазами и подмигнула. Так, со значением. Мол, если ночью надумаешь, заглядывай…

Хлопнула дверь. Стало слышно, как капает где-то в парной.

— А ты сиди, — сказал мне Берия, не оборачиваясь. Он кого-то ждал и ждать пришлось недолго.

Первым пришел огромный мужик, натуральный «медведь». Лохматый, с покатыми плечами борца и с животом поверх ремня, широкое лицо, мясистые губы, маленькие быстрые глаза под тяжёлыми веками. В штатском, но без галстука.

Он уже протянул руку для пожатия и уже открыл рот сказать что-то весёлое.

И увидел меня.

Секунду он соображал. Потом лицо у него стало такое, будто ему в бане показали змею.

— Лаврентий, — сказал он громко. — Так это же тот американец, который с цэрэушниками вась-вась! Мне его фотографию показывали!

— С какими цэрэушниками? — Берия повернулся к вошедшему.

— С теми самыми. — «медведь» пожал руку Лаврентию Павловичу, опустился на стул. — Приехали в делегации, двое журналистов. Один по бумагам какая-то служба новостей, второй «Нью-Йорк Таймс». Шустрят по городу, дважды отрывались от наружки. Как и этот вот, Кристофер Миллер, с ними — Он ткнул стаканом в мою сторону.