mostrava l’altro la contraria cura

con una spada lucida e aguta,

tal che di qua dal rio mi fé paura. [141]

За этим сонмищем предстали взгляду

Два старца, сходных обликом благим

И твердым, но несходных по наряду; [135]

Так, одного питомцем бы своим

Счел Гиппократ, природой сотворенный

На благо самым милым ей живым; [138]

Обратною заботой поглощенный,

Второй сверкал столь режущим мечом,

Что я глядел чрез реку, устрашенный. [141]

Перед взором Данте предстали два старца — два времени суток — День, подобный Гиппократу — оживлявший всё живое, и Ночь — острым мечом отсекающая свет и умерщвляющая день. Другое толкование этой картины: Один старец олицетворяет «Деяния апостолов», приписываемые апостолу Луке, который по легенде был врачом и потому одет, как питомец Гиппократа. Другой — «Послания апостола Павла», атрибутом которого считался меч.

На Звёздном Небе это — созвездие Змеедержец, отождествляемый с основателем медицины Асклепием и противолежащее ему созвездие Персей с обнаженным мечом и головой Медузы Горгоны в руках.

Poi vidi quattro in umile paruta;

e di retro da tutti un vecchio solo

venir, dormendo, con la faccia arguta. [144]

Прошли смиренных четверо потом;

И одинокий старец, вслед за ними,

Ступал во сне, с провидящим челом. [144]

Смиренных четверо — «Послания» апостолов Якова, Петра, Иоанна и Иуды. Одинокий старец — Апокалипсис.

На Звёздном Небе им соответствуют созвездия Волопас, Возничий, Цефей, Геркулес, вслед за которыми появилось созвездие Водолей, символизирующий Иоанна Предтечу.

E questi sette col primaio stuolo

erano abitüati, ma di gigli

dintorno al capo non facëan brolo, [147]

anzi di rose e d’altri fior vermigli;

giurato avria poco lontano aspetto

che tutti ardesser di sopra da» cigli. [150]

E quando il carro a me fu a rimpetto,

un tuon s’udì, e quelle genti degne

parvero aver l’andar più interdetto,

fermandosi ivi con le prime insegne. [154]

Все семь от первых ризами своими

Не отличались; но взамен лилей

Венчали розы наравне с другими [147]

Багряными цветами снег кудрей;

Далекий взор клялся бы, что их лица

Огнем пылают кверху от бровей. [150]

Когда со мной равнялась колесница,

Раздался гром; и, словно возбранен

Был дальше ход, святая вереница

Остановилась позади знамен. [154]

Семеро одетых в белые одежды митрополитов отличались от идущих спереди процессии епископов только цветом митр, который у них был не лиловый, а красный (кверху от бровей лица как бы пылали огнём).

Когда Триумфальная колесница императрицы поравнялась с Данте, раздался гром колоколов, вся процессия остановилась позади знамен — хоругвей.

Как это было:

Много лет молчал «Муж, от долгого молчанья будто томный». Отвезя Петра II в Италию после его «смерти», 19 января 1730 года, он молчал до 8 января 1743 года, когда предстал перед ним, чтобы спасти и вернуть на Родину. Но, и приведя Петра II домой, он молчал до самой своей смерти, 24 января 1749 года, целых 19 лет, унеся вверенную ему тайну в могилу Александро-Невской лавры.

Ещё дольше молчал Василий Петрович Капнист. Молодым сотником, сопровождая Якова Лизогуба в смертельно опасном предприятии 1730 года, обеспечивая его безопасный отход в 1743 году, он хранил эту страшную тайну 27 лет и 7 месяцев, унеся её в могилу, пав на поле боя под Гросс-Егердорфом.

А что же Оськин? Совсем юным, 17-летним казаком, он сопровождал своего командира в 1730 году, бесстрашно шёл за ним в 1743 году, после его смерти вернулся в свои родные Сорочинцы, где пахал землю и бросал в неё зёрна аж до 1789 года, когда мирно опочил, окруженный детьми и внуками, в возрасте 76 лет. Этот балагур и любитель завирать, наверное, он-то порассказывал эти страшные истории своим односельчанам, сидя на завалинке и покуривая люльку? Но, кто поверил бы этому болтуну, который и двух слов не мог сказать, чтобы не соврать. Его небылицы так и остались небылицами и не проросли терниями в головах людей.

Скажу правду: Об этой страшной тайне Оськин никому не сказал ни слова целых 59 лет.

Видел бы ты, мой дорогой читатель, собаку, которая сдохла от голода рядом с полной миской еды, потому что хозяин не дал ей команды!

Вернулись с кладбища. Вдова Оськина, невысокая, полноватая, с круглым лицом, казавшимся ещё белее в чёрном платке, накрывала столы. Ей помогали соседки; во главе стола сидели две дочери и младший сын. Двое старших сыновей были на действительной военной службе.

Казаки, не торопясь, чинно заходили в хату, крестясь, рассаживались по лавкам. Горилка была разлита по глиняным стопкам.

«Вот Человек был Оськин, пухом земля ему» — начал старший, Тарас, поглаживая седые вислые усы: — «Теперь таких уж нет. И хозяин, и работник, и батька, скажи, Олеся».

Вдова, отвернувшись, молча, вытирала слёзы платочком. Дочки поддерживали её с двух сторон.

«А сынов каких вырастил» — продолжал Тарас: — «Яков с Василием первые на действительной, да и младший, Петро, тоже хорош казак. Встань, Петро, покажись сходу». Стройный, белозубый, с пшеничным чубом и осиной талией, Петро поклонился казакам, перегнувшись до пола».

«Любо, любо!» — сказал Тарас: — «А дочек, каких вырастил: Лизавета и Катерина: и красавицы, и хозяйки, и жинки». С женской половины доносились причитания и заунывный скорбный плач.

После третьей стопки, казаки, перебивая друг-друга, заговорили разом:

«А уж балагур был. Как зачнёт, заслушаешься, да всё с шутками и прибаутками. А историй сколько знал…»

«А пахал? Борозда, обрезаться можно…»

«А косил? Всегда первый в закос, не угонишься…»

«А песельник какой? Как заведёт, враз все подхватывают…»

«А в гопаке колесом ходил, круга мало было…»

«Да у него и конь плясал» — взял голос Остап: — «Помните, казаки, его Воронка? Вот ведь конь был! Как собачонка, за ним ходил. На ухо шепнёт, тот на задние ноги встаёт и в круговую…»