sotto «l qual se divota fosse stata,

avrei quelle ineffabili delizie

sentite prima e più lunga fïata. [30]

И вдруг лесная глубина зажглась

Блистаньем неожиданного света,

Как молнией внезапно озарясь; [18]

Но молния, сверкнув, исчезнет где-то,

А этот свет, возникнув, возрастал,

Так что я в мыслях говорил: «Что это?» [21]

Каким-то нежным звуком зазвучал

Лучистый воздух; скорбно и сурово

Я дерзновенье Евы осуждал: [24]

Земля и твердь блюли господне слово,

А женщина, одна, чуть создана,

Не захотела потерпеть покрова; [27]

Пребудь под ним покорною она,

Была бы радость несказанных сеней

И раньше мной, и дольше вкушена. [30]

Перед взором поэта, в лесной глубине зажегся блистающий свет, как от молнии, но не угасший внезапно, подобно молнии, а возрастающий в своём свечении. Вместе с усилением света, в лучистом воздухе возникли нежные звуки. Он почувствовал себя в Раю, осуждая поступок Евы, лишивший людей на долгий срок созерцания Рая, за то, что она, чуть создана, не захотела потерпеть покрова — покрова неведения. Останься она покорной, в Земном Раю и Данте от рождения и до смерти вкушал бы то блаженство, которое ему сейчас открылось. Он описывает красоты Рая, откуда Человек был изгнан за первородный грех Евы и Адама.

Mentr» io m’andava tra tante primizie

de l’etterno piacer tutto sospeso,

e disïoso ancora a più letizie, [33]

dinanzi a noi, tal quale un foco acceso,

ci si fé l’aere sotto i verdi rami;

e «l dolce suon per canti era già inteso. [36]

O sacrosante Vergini, se fami,

freddi o vigilie mai per voi soffersi,

cagion mi sprona ch’io mercé vi chiami. [39]

Or convien che Elicona per me versi,

e Uranìe m’aiuti col suo coro

forti cose a pensar mettere in versi. [42]

Пока я шел средь стольких предварений

Всевечной неги, мыслью оробев

И жаждая все больших упоений, [33]

Пред нами воздух под листвой дерев

Стал словно пламень, осияв дубраву,

И сладкий звук переходил в напев. [36]

Сонм дев священных, если вам во славу

Я ведал голод, стужу, скудный сон,

Себе награды я прошу по праву. [39]

Пусть для меня прольется Геликон,

И да внушат мне Уранúя с хором

Стихи о том, чем самый ум смущен. [42]

Пламень разгорается, освещая лес, сладкий звук переходит в пение. Поэт взывает к сонму священных дев — Музам, по праву прося награды за все испытания тяжелого пути — голод, стужу, недосыпание.

Геликон — гора Муз, где текут ключи Гиппокрена и Аганиппа, выбитые из него копытами Пегаса, вдохновляющие поэтов (ипп — лошадь, крин — ключ, бьющий из земли). Урания (небесная) — Муза небесной науки (астрономии) с хором — с остальными Музами.

Поэт призывает Уранию потому, что его предмет особенно возвышен, а также за вклад в написание Комедии. Данте, как выдающийся астроном не только прошёл и перечислил все созвездия Звёздного Неба, но и сохранил огромный пласт сведений, которые практически исчезли из арсенала современных знаний об астрономии.

Poco più oltre, sette alberi d’oro

falsava nel parere il lungo tratto

del mezzo ch’era ancor tra noi e loro; [45]

ma quand» i» fui sì presso di lor fatto,

che l’obietto comun, che «l senso inganna,

non perdea per distanza alcun suo atto, [48]

la virtù ch’a ragion discorso ammanna,

sì com» elli eran candelabri apprese,

e ne le voci del cantare `Osanna». [51]

Di sopra fiammeggiava il bello arnese

più chiaro assai che luna per sereno

di mezza notte nel suo mezzo mese. [54]

Io mi rivolsi d’ammirazion pieno

al buon Virgilio, ed esso mi rispuose

con vista carca di stupor non meno. [57]

Вдали, за искажающим простором,

Который от меня их отделял,

Семь золотых дерев являлись взорам; [45]

Когда ж я к ним настолько близок стал,

Что мнящийся предмет, для чувств обманный,

Отдельных свойств за далью не терял, [48]

То дар, уму для различенья данный,

Светильники признал в седмице той,

А пенье голосов признал «Осанной». [51]

Светлей пылал верхами чудный строй,

Чем полночью в просторах тверди ясной

Пылает полный месяц над землей. [54]

Я в изумленье бросил взгляд напрасный

Вергилию, и мне ответил он

Таким же взглядом, как и я — безгласный. [57]

Вдали, за искажающим простором, поэт видит семь золотых деревьев. Постепенно приближаясь к ним, он начинает различать отдельные детали. Деревья стали подобны светильникам — свечам, с пылающими сверху огнями, но пылающих своими верхами светлее, чем полный месяц ясной ночью.