«Где я, Яков?» — спросил он Лизогуба: — «Почему мы в дороге? Я не чувствую себя».

«Всё хорошо, Ваше Величество» — ответил Яков: — «Заболели Вы, вот везём на лечение. Кушать хотите?»

«Да, очень хочу» — сказал Пётр, почувствовав сильный голод. Яков крикнул, сани остановились. Спустя малое время дверца саней открылась, через неё внутрь проник маленький, юркий, чернявый казачок с горшком в руках, от которого шёл вкусный пар. За ним появился незнакомец в одежде монаха, с острым лицом и сверлящим взглядом глубоко посаженных серых глаз; в руках у него была бутыль.

«Это Оськин, только свистни, он тут как тут» — показывая на казачка, сказал Яков: — «А это — падре Филиппо, лекарь, будьте покойны, Ваше Величество, он Вас обязательно вылечит».

Оськин споро, неожиданно легко приподнял Петра, подоткнув ему под спину пару подушек, руки его оказались твёрдыми, как железо. Открыв горшок, он, ловко орудуя деревянной ложкой, покормил с неё Петра, пока тот не замотал головой. Падре Филиппо, открыв бутыль, налил из неё в чарку и поднёс ко рту Петра.

«Выпейте, Ваше Величество, лекарство, сейчас полегчает» — сказал Яков. Пётр выпил чарку сладкого вина, отдающего запахом полыни и чего-то ещё. Тепло разлилось по телу, глаза стали закрываться сами, Оськин вытащил подушки и уложил Петра на перину.

«Ну вот, ещё сутки — двое проспит» — шепотом сказал Яков. Казачок и лекарь вылезли; сани тронулись быстро, возница торопился успеть до темноты на станцию.

Пейзаж за окошком повозки сменился; после зимней дороги пошли зелёные луга, сани сменились подрессоренной каретой, Пётр по-прежнему, просыпаясь, кушал и пил лекарство, сразу засыпая. Время от времени, вместо Оськина, появлялся молодой статный черноусый сотник, которого Яков называл Василием.

«Куда мы, Яков» — спрашивал Пётр изредка.

«В Италию, на лечение, к деду Вашему, Ваше Величество, по его именному указу» — отвечал Яков: — «Они потребовали доставить Вас к себе».

«Какому деду, Яков» — удивленно спрашивал Пётр.

«Вашему деду, императору Петру Великому, Ваше Величество» — отвечал Яков.

«Мой дед давно умер, Яков» — возражал Пётр: — «Ты меня обманываешь, вот я поправлюсь, я тебя накажу».

«Не умер Ваш дед, Ваше Величество» — возражал Яков: — «А отправился занять предназначенный ему Святой Великий престол в Италии».

«На небесах, что ли?» — допытывался Пётр: — «Вижу я, что ты заговорщик, везёшь меня, чтобы убить, Яков. Не надо меня убивать, Яков, лучше отпусти».

«Как можно, Ваше Величество?» — искренне возражал Яков: — «Жив Ваш дед, на престоле папском сидит, всем миром христианским правит, зовут его сейчас папа Бенедикт. Велел Вас к себе привести, как наследника Святого престола. Вот приедем, выздоровеете и будете с дедом у Везувия жить да поживать, да нас радовать».

«А как же Российский трон, Яков?» — спрашивал Пётр: — «Кто его сейчас занимает?»

«Тётушка Ваша, императрица Лизавета Петровна, по указу деда Вашего, императора Петра Алексеевича править Россией будет, не беспокойтесь, Ваше Величество. Да и Ваши права на трон остаются в неприкосновенности, это уж, как дед Ваш соизволит».

Разговоры быстро утомляли Петра; он снова засыпал. Падре Филиппо регулярно проверял его пульс и температуру, приподымал ему веки, заглядывая в глаза, после чего успокаивающе говорил что-то Якову. Тот напряженно слушал, покуривая люльку, задумавшись о чём-то.

Purgatorio — Canto XXVIII. Чистилище — Песня XXVIII

Земной Рай — Мательда

Vago già di cercar dentro e dintorno

la divina foresta spessa e viva,

ch’a li occhi temperava il novo giorno, [3]

sanza più aspettar, lasciai la riva,

prendendo la campagna lento lento

su per lo suol che d’ogne parte auliva. [6]

В великой жажде обойти дозором

Господень лес, тенистый и живой,

Где новый день смягчался перед взором, [3]

Я медленно от кручи круговой

Пошел нагорьем, и земля дышала

Со всех сторон цветами и травой. [6]

Поэт жаждет обойти и осмотреть открывшийся перед ним лес Земного Рая. Он медленно идёт по вершине холма, по зеленеющему ковру цветов и трав. Вторая половина мая — время массового цветения лесных и полевых разноцветов Европейской части России.

Un’aura dolce, sanza mutamento

avere in sé, mi feria per la fronte

non di più colpo che soave vento; [9]

per cui le fronde, tremolando, pronte

tutte quante piegavano a la parte

u» la prim» ombra gitta il santo monte; [12]

Ласкающее веянье, нимало

Не изменяясь, мне мое чело

Как будто нежным ветром обдавало [9]

И трепетную сень вершин гнело

В ту сторону, куда гора святая

Бросает тень, как только рассвело, — [12]

Лёгкий ветерок касается его лица, вершины деревьев сгибаются этим ветерком на Запад, куда ложатся тени ранним утром. В складках горы ещё таится ночная тень.

non però dal loro esser dritto sparte

tanto, che li augelletti per le cime

lasciasser d’operare ogne lor arte; [15]

ma con piena letizia l’ore prime,

cantando, ricevieno intra le foglie,

che tenevan bordone a le sue rime, [18]

tal qual di ramo in ramo si raccoglie

per la pineta in su «l lito di Chiassi,

quand» Ëolo scilocco fuor discioglie. [21]

Già m’avean trasportato i lenti passi

dentro a la selva antica tanto, ch’io

non potea rivedere ond“ io mi „ntrassi; [24]

Но все же не настолько их сгибая,

Чтобы умолкли птички, оробев

И все свои искусства прерывая: [15]

Они, ликуя посреди дерев,

Встречали песнью веянье востока

В листве, гудевшей их стихам припев, [18]

Тот самый, что в ветвях растет широко,

Над взморьем Кьясси наполняя бор,