Когда стало известно, что она спасла отца, лемносские женщины продали её в рабство (либо она бежала, схвачена пиратами и продана в рабство). Гипсипила стала рабыней царя Немеи Ликурга, и она стала нянькой его сына Офельта. Пока она показывала героям, отправившимся против Фив, дорогу к источнику, Офельт погиб от укуса змеи. Отец мальчика хотел казнить её, но герои спасли её. По трагедии Еврипида, её спасают сыновья.

Как сыновья кинулись спасать свою мать — Гипсипилу, так и Данте кинулся бы обнять Гвидо Гвиницелли, но не смеет показать этого, памятуя, что обнимать тень бессмысленно. Он обомлел от изумления, увидев перед собой того, которого в поэзии считал отцом не только он, но и лучшие, как он считал, например, Гвидо Кавальканти и Пьетро Метастазио. Поэт подчёркивает, что не видел Гвиницелли живым и здесь ему некого обнять, но помещает своего кумира и учителя на самый верх Чистилища, к порогу Земного Рая, куда спешит и сам.

Poi che di riguardar pasciuto fui,

tutto m’offersi pronto al suo servigio

con l’affermar che fa credere altrui. [105]

Ed elli a me: «Tu lasci tal vestigio,

per quel ch’i» odo, in me, e tanto chiaro,

che Letè nol può tòrre né far bigio. [108]

Ma se le tue parole or ver giuraro,

dimmi che è cagion per che dimostri

nel dire e nel guardar d’avermi caro». [111]

Насытя взгляд, я молвил, что любая

Пред ним заслуга мне милей всего,

Словами клятвы в этом заверяя. [105]

И он мне: «От признанья твоего

Я сохранил столь светлый след, что Лета

Бессильна смыть иль омрачить его. [108]

Но если прямодушна клятва эта,

Скажи мне: чем я для тебя так мил,

Что речь твоя и взор полны привета?» [111]

Наглядевшись на Гвидо Гвиницелли, Данте признаётся в своей к его поэзии Любви и предлагает ему любые услуги. Тот, польщенный признанием поэта, глубоко запавшим в его душу, спрашивает: — «Чем я для тебя так мил, что ты исполнился привета ко мне?»

E io a lui: «Li dolci detti vostri,

che, quanto durerà l’uso moderno,

faranno cari ancora i loro incostri». [114]

«Стихами вашими, — ответ мой был. —

Пока продлится то, что ныне ново,

Нетленна будет прелесть их чернил». [114]

Данте чистосердечно отвечает, что стихи Гвидо Гвиницелли, написанные в «сладостном новом стиле» будут нетленны, даже, несмотря на то, что тот искупает в Чистилище именно грех сладострастия. Пока продлится то, что ныне ново — поэзия на староитальянском языке, возникшая, как я теперь понимаю, в конце XVII — начале XVIII века и на середину XVIII века бывшая «новым стилем».

«O frate», disse, «questi ch’io ti cerno

col dito», e additò un spirto innanzi,

«fu miglior fabbro del parlar materno. [117]

Versi d’amore e prose di romanzi

soverchiò tutti; e lascia dir li stolti

che quel di Lemosì credon ch’avanzi. [120]

A voce più ch’al ver drizzan li volti,

e così ferman sua oppinïone

prima ch’arte o ragion per lor s’ascolti. [123]

Così fer molti antichi di Guittone,

di grido in grido pur lui dando pregio,

fin che l’ha vinto il ver con più persone. [126]

Or se tu hai sì ampio privilegio,

che licito ti sia l’andare al chiostro

nel quale è Cristo abate del collegio, [129]

falli per me un dir d’un paternostro,

quanto bisogna a noi di questo mondo,

dove poter peccar non è più nostro». [132]

Poi, forse per dar luogo altrui secondo

che presso avea, disparve per lo foco,

come per l’acqua il pesce andando al fondo. [135]

«Брат, — молвил он, — вот тот (и на другого

Он пальцем указал среди огней)

Получше был ковач родного слова. [117]

В стихах любви и в сказах он сильней

Всех прочих; для одних глупцов погудка,

Что Лимузинец перед ним славней. [120]

У них к молве, не к правде ухо чутко,

И мненьем прочих каждый убежден,

Не слушая искусства и рассудка. [123]

Таков для многих старых был Гвиттон,

Из уст в уста единственно прославлен,

Покуда не был многими сражён. [126]

Но раз тебе простор столь дивный явлен,

Что ты волён к обители взойти,

К той, где Христос игуменом поставлен, [129]

Там за меня из «Отче наш» прочти

Все то, что нужно здешнему народу,

Который в грех уже нельзя ввести». [132]

Затем, — быть может, чтобы дать свободу

Другим идущим, — он исчез в огне,

Подобно рыбе, уходящей в воду. [135]

Гвиницелли говорит, показывая на другую тень, что вон тот поэт был лучше него мастером родного слова. Тот был силен в стихах Любви и сказах, ухо его было чутко к молве, а не к правде и к мнению других, не поддаваясь голосу искусства и рассудка. Потом он упоминает Лимузинца, которого глупцы называют более славным поэтом. Вот Лимузинец в стихах руководствовался правдой, а не Любовью, рассудком, а не молвой, занимаясь искусством, как наукой (поверив алгеброй гармонию). Кто такой Лимузинец, мне стало ясно, когда Гвиницелли сопоставляет его с Гвиттоном — Тредиаковским — первым русским поэтом, который к тому времени уже был сражен многими другими. Лимузинец — великий Русский учёный Михайло Ломоносов, один из первых русских поэтов, блестящую характеристику творчества которого только-что представил Данте. Спор о том, кто более велик: Тредиаковский или Ломоносов — классика истории Русской литературы.