Lo duca mio dicea: «Per questo loco

si vuol tenere a li occhi stretto il freno,

però ch’errar potrebbesi per poco». [120]

Последнего достигнув поворота,

Мы обратились к правой стороне,

И нас другая заняла забота. [111]

Здесь горный склон — в бушующем огне,

А из обрыва ветер бьет, взлетая,

И пригибает пламя вновь к стене; [114]

Нам приходилось двигаться вдоль края,

По одному; так шел я, здесь — огня,

А там — паденья робко избегая. [117]

«Тут надо, — вождь остерегал меня, —

Глаза держать в поводьях неустанно,

Себя все время от беды храня». [120]

Подойдя к последнему повороту седьмого круга Чистилища и повернув направо, в сторону Запада, путешественники увидели перед собой склон, обрывающийся к реке. Из-под обрыва поднимаются языки густого тумана, похожие на языки пламени в лучах заходящего Солнца, которые взвевал ветер, бьющий из под обрыва и пригибающий туман снова к стене обрыва — к земле. Тропинка, бегущая близко к обрыву, местами скрывается в тумане, поэтому Вергилий предупреждает Данте, чтобы тот всё время внимательно смотрел под ноги, в опасности свалиться с извилистого обрыва.

`Summae Deus clementïae» nel seno

al grande ardore allora udi» cantando,

che di volger mi fé caler non meno; [123]

e vidi spirti per la fiamma andando;

per ch’io guardava a loro e a» miei passi

compartendo la vista a quando a quando. [126]

«Summae Deus clementiae», — нежданно

Из пламени напев донесся к нам;

Мне было всё же и взглянуть желанно, [123]

И я увидел духов, шедших там;

И то их путь, то вновь каймы полоска

Мой взор распределяли пополам. [126]

«Summae Deus clementiae» (лат.) — «Бог высшей милости» — начальные слова молитвы о ниспослании душевной и телесной чистоты.

Данте слышит их из за стены тумана, окрашенного заходящим Солнцем, который то разделяет их, то, слабея, даёт возможность увидеть эти души. Но он вынужден смотреть на полоску тропинки под ногами, не имея возможности разглядеть эти души как следует.

Appresso il fine ch’a quell» inno fassi,

gridavano alto: `Virum non cognosco»;

indi ricominciavan l’inno bassi. [129]

Finitolo, anco gridavano: «Al bosco

si tenne Diana, ed Elice caccionne

che di Venere avea sentito il tòsco». [132]

Indi al cantar tornavano; indi donne

gridavano e mariti che fuor casti

come virtute e matrimonio imponne. [135]

E questo modo credo che lor basti

per tutto il tempo che «l foco li abbruscia:

con tal cura conviene e con tai pasti

che la piaga da sezzo si ricuscia. [139]

Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!» —

Раздался крик. И снова песнь текла,

Подобием глухого отголоска. [129]

И снова крик: «Диана не могла

В своем лесу терпеть позор Гелики,

Вкусившей яд Венеры». И была [132]

Вновь песнь; и вновь превозносили клики

Жен и мужей, чей брак для многих впредь

Явил пример, безгрешностью великий. [135]

Так, вероятно, восклицать и петь

Им в том огне все время полагалось;

Таков бальзам их, такова их снедь,

Чтоб язва наконец зарубцевалась. [139]

«Virum non cognosco!» (лат.) — «Мужа не знаю!» — Quomodo fiet istud, quoniam virum non cognosco? — Как это будет, когда Я мужа не знаю? (Лк 1. 34) — слова Девы Марии, сказанные ею в ответ на Благую Весть, сообщенную ей Архангелом Гавриилом.

Диана изгнала из своего леса нимфу Гелику (Каллисто), обесчещенную Юпитером. Ревнивая Юнона превратила Гелику в медведицу, но Юпитер вознес ее на небо вместе с ее сыном Аркадом, в виде созвездий Большой Медведицы и Волопаса (Метам., II, 401—530).

Это поют встреченные Данте души, очищающиеся в Чистилище от Любострастия. В послушание очищения они должны петь песни, прославляющие примеры безгрешного брака. Высшие примеры: Непорочность Богородицы и Непорочность вечной девственницы — Олимпийской Богини Дианы (Артемиды) — дочери Верховного Олимпийского Бога Зевса-Громовержца (Юпитера).

Purgatorio — Canto XXVI. Чистилище — Песня XXVI

Круг седьмой (продолжение)

Mentre che sì per l’orlo, uno innanzi altro,

ce n’andavamo, e spesso il buon maestro

diceami: «Guarda: giovi ch’io ti scaltro»; [3]

feriami il sole in su l’omero destro,

che già, raggiando, tutto l’occidente

mutava in bianco aspetto di cilestro; [6]

e io facea con l’ombra più rovente

parer la fiamma; e pur a tanto indizio

vidi molt» ombre, andando, poner mente. [9]

Questa fu la cagion che diede inizio

loro a parlar di me; e cominciarsi

a dir: «Colui non par corpo fittizio»; [12]

poi verso me, quanto potëan farsi,