Взяв чистый лист бумаги, профессор стал набрасывать вертевшееся на уме стихотворение:

С утра сплошная ерунда

И речи ухо режут слишком

Исчезла вдруг частица «Да»

«Ага, ага» везде мы слышим.

Что это: каркнула ворона?

Иль это нового фасона

Наш утвердительный ответ?

На это говорим мы: — «Нет!»

Частицу «Да» хранить мы волим

И в русском языке беречь

И никому мы не позволим

Российскую калечить речь!

Дверь открылась, в комнату вошла супруга, Александра Алексеевна.

«Коля» — сказала она: — «Там пришла Валечка из секретариата, тебя просит». Николай Дмитриевич накинул сюртук и вышел за дверь.

«Николай Дмитрич» — затараторила Валечка: — «Вас очень срочно просят в партком, ага?»

«Сейчас буду» — ответил он, поморщившись, и отправился вслед за Валечкой.

В парткоме висел сизый дым; секретарь парткома — начальник отдела кадров — контуженый фронтовик в шинели и гимнастёрке, никогда не расставался с папиросой. Впрочем, увидев профессора, он ткнул окурок в пепельницу, полную окурков.

«Николай Дмитриевич» — хриплым голосом сказал он, протягивая профессору несколько листков: — «Ознакомьтесь с директивой и приказом по институту и подпишите».

Профессор прочитал директиву Министерства образования, в которой предписывалось всем институтским парткомам обеспечить руководство институтов исключительно рабоче-крестьянскими кадрами; старый состав проверить на принадлежность к «бывшим». Приказом Николай Дмитриевич освобождался от должности ректора института.

«Кому прикажете сдавать дела?» — подписывая приказ, спросил он: — «Да, а преподавать я могу?»

«Ну, зачем Вы так, Николай Дмитриевич» — укоризненно посмотрел на него секретарь: — «Пока мы подберём человека на место ректора, прошу Вас исполнять обязанности, как прежде. Происхождение Ваше мы проверили, знаем, что Вы не из „бывших“, а из служащих. Преподавать Вы сможете без ограничений, профессорского звания Вас не лишат. Кстати, сколько комнат Вы занимаете?»

«Пять, среди них мой кабинет и столовая, и у меня семь детей» — ответил он.

«Придётся оставить две» — жестко сказал секретарь: — «Кабинетом можете пользоваться на кафедре. Поймите, студенты приезжают учиться из дальних мест, надо обеспечивать жильём, потеснитесь».

«Извините, а дети мои смогут учиться в институте?» — неуверенно спросил он.

«Конечно, конечно, только сначала они должны отработать три года на фабрике и принести направление с работы и комитета комсомола» — уверенно сказал секретарь.

Николай Дмитриевич задумчиво вышел из парткома, тихо прикрыв дверь. На него налетела Валечка.

«Всё в порядке, Николай Дмитрич, ага?» — затараторила она. Профессор, не обращая на неё внимания, медленно пошёл к себе.

Purgatorio — Canto XXIII. Чистилище — Песня XXIII

Круг шестой (продолжение)

Mentre che li occhi per la fronda verde

ficcava ïo sì come far suole

chi dietro a li uccellin sua vita perde, [3]

lo più che padre mi dicea: «Figliuole,

vienne oramai, ché «l tempo che n»è imposto

più utilmente compartir si vuole». [6]

Io volsi «l viso, e «l passo non men tosto,

appresso i savi, che parlavan sìe,

che l’andar mi facean di nullo costo. [9]

Ed ecco piangere e cantar s’udìe

«Labïa mëa, Domine» per modo

tal, che diletto e doglia parturìe. [12]

Я устремлял глаза в густые чащи

Зеленых листьев, как иной ловец,

Из-за пичужек жизнь свою губящий, [3]

Но тот, кто был мне больше, чем отец,

Промолвил: «Сын, пора идти; нам надо

Полезней тратить время под конец». [6]

Мой взгляд — и шаг ничуть не позже взгляда —

Вслед мудрецам я обратил тотчас,

И мне в пути их речь была отрада. [9]

Вдруг плач и пенье донеслись до нас, —

«Labïa mea, Domine», — рождая

И наслажденье, и печаль зараз. [12]

Данте всматривается в густую зелёную листву, обрамляющую водопад, как птицелов, выслеживающий птиц, но Вергилий торопит его и поэт поспешает вслед ему и Стацию, вслушиваясь в их беседу. Вдруг до слуха доносится плач, и пение заутренней молитвы из Церкви села Рютино.

«Labia mea, Domine» (лат.) — «Уста мои, Господи отверзи…» (Пс. 70. 8).

«O dolce padre, che è quel ch’i» odo?»,

comincia“ io; ed elli: „Ombre che vanno

forse di lor dover solvendo il nodo». [15]

Sì come i peregrin pensosi fanno,

giugnendo per cammin gente non nota,

che si volgono ad essa e non restanno, [18]

così di retro a noi, più tosto mota,

venendo e trapassando ci ammirava

d’anime turba tacita e devota. [21]

Ne li occhi era ciascuna oscura e cava,

palida ne la faccia, e tanto scema

che da l’ossa la pelle s’informava. [24]

«Отец, что это?» — молвил я, внимая.

И он: «Быть может, тени там идут,

Земного долга узел разрешая». [15]

Как странники задумчиво бредут

И, на пути настигнув проходящих,

Оглянут незнакомцев и не ждут, [18]

Так, обгоняя нас, не столь спешащих,

Оглядывала нас со стороны

Толпа теней, смиренных и молчащих. [21]