Они пошли вперед; я, одинокий,

Вослед; и слушал разговор певцов,

Дававший мне поэзии уроки. [129]

Четверо служанок дня — первые четыре часа, исполнили свой срок, и уже пятая (одиннадцатый час пополуночи) стоит над дышлом солнечной колесницы, «жгучий рог» которой вздымается все выше.

Река Березайка после сжатого в горах русла, разлилась широко в том месте, где в неё впадает правый приток, в который идти не нужно. Развернувшись налево кругом, Вергилий, с согласия Стация направляет лодку в нужном направлении. Данте сидит на корме, слушая беседу двух поэтов, дающих ему уроки поэзии.

Ma tosto ruppe le dolci ragioni

un alber che trovammo in mezza strada,

con pomi a odorar soavi e buoni; [132]

e come abete in alto si digrada

di ramo in ramo, così quello in giuso,

cred» io, perché persona sù non vada. [135]

Dal lato onde «l cammin nostro era chiuso,

cadea de l’alta roccia un liquor chiaro

e si spandeva per le foglie suso. [138]

Li due poeti a l’alber s’appressaro;

e una voce per entro le fronde

gridò: «Di questo cibo avrete caro». [141]

Но вскоре сладостные звуки слов

Прервало древо, заградив дорогу,

Пленительное запахом плодов. [132]

Как ель всё уже кверху понемногу,

Так это — книзу, так что взлезть нельзя

Хотя бы даже к нижнему отрогу. [135]

С той стороны, где замкнута стезя,

Со скал спадала блещущая влага

И растекалась, по листам скользя. [138]

Поэты стали в расстоянье шага;

И некий голос, средь листвы незрим,

Воскликнул: «Вам запретно это благо!» [141]

Поэт сравнивает возникшее перед ними древо с перевёрнутой елью, расширяющейся кверху. Может быть, это образ «древа Иессеева»? Перед глазами путников открылась плотина, широкая сверху и сужающаяся книзу. С той стороны, где устроен шлюз для пропуска воды, струи воды хлестали, падая вниз и растекаясь. Это — известная Рютинская плотина, устроенная М. И. Сердюковым на истоке реки Березайки из озера Пирос. Чей-то голос воскликнул: — «Вам сюда нельзя!» — «Вам запретно это благо!» — Эти слова обращены к душам чревоугодников.

Poi disse: «Più pensava Maria onde

fosser le nozze orrevoli e intere,

ch’a la sua bocca, ch’or per voi risponde. [144]

E le Romane antiche, per lor bere,

contente furon d’acqua; e Danïello

dispregiò cibo e acquistò savere. [147]

Lo secol primo, quant» oro fu bello,

fé savorose con fame le ghiande,

e nettare con sete ogne ruscello. [150]

Mele e locuste furon le vivande

che nodriro il Batista nel diserto;

per ch’elli è glorïoso e tanto grande

quanto per lo Vangelio v»è aperto». [154]

И вновь: «Мария не устам своим,

За вас просящим, послужить желала,

А лишь тому, чтоб вышел пир честным. [144]

У римлянок напитка не бывало

Иного, чем вода; и Даниил

Презрел еду, и мудрость в нем мужала. [147]

Начальный век, как золото, светил,

И голод желудями услаждался,

И нéктар жажде каждый ключ струил. [150]

Акридами и медом насыщался

Среди пустынь креститель Иоанн;

А как велик и славен он остался,

Тому залог в Евангелии дан». [154]

На браке в Кане Галилейской, заботясь о вине, Мария заботилась о гостях, а не о себе. В античном Риме кроме воды не было другого напитка. Пророк Даниил презрел еду и вместе с тем мужал и рос. В Золотой век голод можно было усладить и желудями, а жажду — ключевой водой. Акридами и мёдом насыщался, как все пасечники — огурцами с мёдом, оставшийся в Евангелиях Иоанн Креститель (Batista — Баптист). Здесь, в круге Чистилища, где томятся чревоугодники, голос читает им лекцию о великих людях, которые спаслись воздержанием от еды и питья, приводя примеры из Ветхого и Нового заветов.

Быль моей семьи:

Ректор Тверского учительского института, профессор филологии Николай Дмитриевич Никольский, после окончания занятий, заглянул на кафедру.

«Татьяна Петровна» — сказал он преподавателю: — «Я к себе».

«Ага» — не отрываясь от книги, ответила та.

«Татьяна Петровна, ну как Вам не стыдно» — возмутился он: — «Здесь ведь кафедра филологии, а не татарский базар. Извольте говорить по русски, употребляя частицу „да“».

«Ага» — оторвавшись от книги, сказала та. Николай Дмитриевич возмущенно махнул рукой и вышел. Ему не терпелось заняться любимым делом: он уже второй год переводил с древнегреческого драму «Ипполит» Еврипида.

Пройдя в левое крыло института, он вошёл в свою квартиру, направляясь в кабинет. За дверью детской был слышен смех и топот, раздавались громкие голоса детей. Войдя в кабинет, он сел за письменный стол, заваленный бумагами, и поискал очки. Их не было видно.

«Та-ати-ик! Татик — иску-унчик!» громко позвал он. По коридору послышался топот; дверь распахнулась, в кабинет вбежала 10-летняя дочь Таня, раскрасневшаяся от игры; чёрные, как смоль волосы её беспорядочно растрепались.

«Татик!» — попросил отец: — «Найди мои очки, пожалуйста, они куда-то запропастились».

«Ну-у, папка» — недовольно надула губы дочь, оглядывая стол: — «Да вот же они, сам завалил их бумагами» — она сунула тонкую ручку под бумаги, вытащила очки и протянула их отцу. Тот попытался обнять дочь, но она, ловко увернувшись, выбежала из кабинета в детскую, шум из которой стал сразу слышнее.