«Как же я пойду, Мательда?» — растерялась Елизавета: — «Не могу так, все узнают, куда пошла».

«Есть у меня капитан один» — сказала Мавра: — «С потайного хода стоит, ничего не скажет, хоть режь. Ему можно довериться, Беатриче».

Спустя полчаса от тайной дверцы отъехала коляска в сопровождении нескольких гвардейцев верхами. Ночными переулками коляска подкатила к боковому входу дворца генерал-фельдмаршала, где её ожидал неприметный человек, с лицом, скрытым капюшоном плаща. Две фигуры в плащах с капюшонами, скрывающими лица, в сопровождении четырёх гвардейцев скользнули вслед за ним в калитку. Оставшиеся гвардейцы, спешившись, расстановились кругом, охраняя вход.

В небольшой комнате их ожидал сам генерал-фельдмаршал, стоя навытяжку, со свежим, чисто выбритым, несмотря на ночное время, лицом, облаченный в парадный мундир. Он оглядел пришедших.

«Сударыня» — обратился он к Елизавете: — «Говорить буду только наедине. Гарантирую безопасность, как человек чести. Позвольте распорядиться».

Елизавета чуть кивнула головой.

«Вы двое» — приказал генерал-фельдмаршал гвардейцам: — «За эту дверь, вы двое — за ту. Больше дверей здесь нет. Отвечаете головой, если кто подойдёт. Ты, голубушка» — он обратился к Мавре: — «Пожди за дверью».

Мавра растерянно обернулась к Елизавете, та сделала ей знак рукой.

«Сударыня» — обратился Миних к ней своим скрипучим голосом, когда двери закрылись: — «За безопасность Вашу отвечаю я, извольте не беспокоиться. Не скрою, был против Вашего восшествия на престол, но я солдат, а не заговорщик и чист перед Богом».

«Что ты хотел сказать?» — неуверенно спросила она.

«Сударыня, я мог бы называть Вас сестрой» — равномерным скрипучим голосом проговорил он: — «Да будет Вам известно, что дед мой был младшим сыном императора Священной Римской империи германской нации Рудольфа, и я мог бы носить императорскую корону. Но он был бастардом, как и Вы, поэтому я Миних, а не Габсбург».

«Как ты смеешь…» — она задохнулась от гнева.

«Сударыня» — так же размеренно проскрипел он: — «Не обижайтесь на солдата. Я всего добился сам и мне всё равно кем быть — генералиссимусом или простым солдатом. Вы сохранили мне голову, и я подумал: — „Для чего Вам моя голова?“ Полагаю, что могу теперь, в знак благодарности, открыть Вам одну тайну, в противном случае мне придётся унести её в могилу, а она меня очень тяготит. Я дал клятву хранить её до гроба, как генерал, но теперь я простой солдат и считаю возможным для себя говорить».

«Тайну?» — она округлила глаза: — «Что за тайну?»

«Сударыня» — продолжил он: — «Вы помните императора Петра II Алексеевича, своего племянника?»

«Петра?» — на глаза Елизаветы навернулись слёзы: — «Как жаль, он так рано умер…».

«Он не умер, сударыня» — не меняя тона, проговорил граф: — «По требованию отца, он был отправлен в нему, в Италию. Я сам отдавал приказ об его отправке».

«Как отправлен, в какую Италию, к какому отцу?» — растерянно и недоуменно забормотала она, дрожа всем телом.

«Вашему отцу, сударыня» — продолжил он: — «Да будет Вам известно, что Батюшка Ваш, император Пётр I Алексеевич не умер тогда, а отправился в Италию, оставив на престоле местоблюстительницей супругу свою. Он занял Великий престол, как папа Бенедикт, правда, ненадолго, но в 1730 году, когда я отправлял молодого императора к нему, он был ещё жив.

В голове Елизаветы всё смешалось. Не дыша, она во все глаза смотрела на генерал-фельдмаршала, боясь пропустить хоть слово.

«От него пришёл указ: отправить к нему для высшей участи, молодого императора» — так же равномерно скрипел граф: — «А мы здесь должны были показать, что он умер и похоронен. Все дали клятву исполнить это и молчать до гроба. В 1724 году сам Александр Данилович Меньшиков организовывал так же „смерть“ и „похороны“ самого императора Петра I».

«А где он сейчас?» — торопливо спросила она: — «Где сейчас Петя?»

«Не могу знать, сударыня» — проскрипел он: — «Вы можете спросить об этом Генерального обозного Войска Запорожского, Лизогуба Якова Ефимовича. Он тогда лично сопровождал молодого императора в Италию, и, насколько мне известно, исполнил приказ. Правда, Батюшку вашего он уже не застал, помешал Везувий, а молодой император остался в Европе учиться в университете, по докладу Лизогуба. Дальше я за ним не следил, сохраняя тайну. Теперь, сударыня, позвольте мне откланяться, дорога дальняя, нужно всё предусмотреть…».

«Что я могу сделать для тебя?» — заволновалась она.

«Ничего, сударыня» — так же спокойно проскрипел он: — «Послушайте старого солдата: никогда не показывайте своей слабости. Раз приказ оглашён, он должен быть беспрекословно исполнен от первой до последней буквы, иначе войско ваше потерпит горькое поражение. Позвольте мне самому позаботиться о себе, большего не прошу, грехов на мне много, но теперь один грех я искупил. Прощайте, сударыня, с Богом» — он подошёл к двери и открыл её. В комнату вбежала Мавра с гвардейцами. Граф отдал императрице честь и прямой походкой удалился во внутренние покои.

«На тебе лица нет, Беатриче» — затормошила Елизавету Мавра: — «Что он тебе сделал, что сказал?»

«Ничего, Мательда» — с отсутствующим взглядом, ответила она: — «Пойдём домой, графу некогда, его ждёт дальняя дорога».

Ч. XXXII.1. Распятие. Новгородская школа.

Иисус распят на кресте четырьмя гвоздями. Из раны в правом подреберье брызжет кровь. Крест вверху Т—образный, нижняя перекладина прямая. Под крестом изображен череп, по преданию, принадлежащий первочеловеку — Адаму, сотворенному Создателем. Слева две женщины: Богородица с нимбом и сестра её, именем Мария, без нимба. Справа — ученик Христа, Иоанн, ставший Апостолом Иоанном и сотник Лонгин, нанесший рану Христу копьём, со щитом в руке. Распятие изображено на фоне большого здания.

Purgatorio — Canto XXXIII. Чистилище — Песня XXXIII

Земной Рай — Эвноя

«Deus, venerunt gentes», alternando

or tre or quattro dolce salmodia,

le donne incominciaro, e lagrimando; [3]

e Bëatrice, sospirosa e pia,

quelle ascoltava sì fatta, che poco

più a la croce si cambiò Maria. [6]

Ma poi che l’altre vergini dier loco

a lei di dir, levata dritta in pè,

rispuose, colorata come foco: [9]

`Modicum, et non videbitis me;

et iterum, sorelle mie dilette,

modicum, et vos videbitis me». [12]

«Deus, venerunt gentes», — то четыре,

То три жены, та череда и та,

Сквозь слезы стали петь стихи Псалтири. [3]

И Беатриче, скорбью повита,

Внимала им, подобная в печали,

Быть может, лишь Марии у креста. [6]

Когда же те простор для речи дали,

Сказала, вспыхнув, как огонь во тьме,