volgendo suo parlare a me per punta,

che pur per taglio m’era paruto acro, [3]

ricominciò, seguendo sanza cunta,

«dì, dì se questo è vero: a tanta accusa

tua confession conviene esser congiunta». [6]

Era la mia virtù tanto confusa,

che la voce si mosse, e pria si spense

che da li organi suoi fosse dischiusa. [9]

Poco sofferse; poi disse: «Che pense?

Rispondi a me; ché le memorie triste

in te non sono ancor da l’acqua offense». [12]

«Ты, ставший, у священного потока, —

Так, речь ко мне направив острием,

Хоть было уж и лезвие жестоко, [3]

Она тотчас же начала потом, —

Скажи, скажи, права ли я! Признаний

Мои улики требуют во всём». [6]

Я был так слаб от внутренних терзаний,

Что голос мой, поднявшийся со дна,

Угас, еще не выйдя из гортани. [9]

Пождав: «Ты что же? — молвила она. —

Ответь мне! Память о годах печали

В тебе волной еще не сметена». [12]

Беатриче настойчиво и властно продолжает требовать у Данте ответа на вопрос: — «Права ли она?» Вопросы эти режут его сердце, как острый нож, а он не может вымолвить ни слова в ответ — настолько сильно его раскаяние. Память о годах печали — память о вынужденной разлуке, которую она сохранила в сердце своём, не связав себя узами брака, дав обет девственности и выполнив его.

Предвижу возражения «знатоков от истории», рассказывающих небылицы о любовных похождениях Елизаветы Петровны, её фаворитах — любовниках, таких как Алексей Разумовский и её незаконнорожденных детях, одной из которых представляют т. н. княжну Тараканову. Однако я беру себе в адвокаты известную писательницу, внучку знаменитого писателя, графа и графомана Алексея Толстого, Наталию Никитичну Толстую, приходящуюся также внучкой по материнской линии переводчика Комедии на русский язык М. Л. Лозинского. Вот что она пишет о своём деде, Алексее Константиновиче Толстом в одном из эпизодов своих воспоминаний:

«Еще существует масса легенд об Алексее Толстом. Чего я только не наслышалась! Сколько придумано всяческих фантастических историй. Но он и сам был автором некоторых. Одну из «авантюр» Толстой прокрутил вместе со Щеголевым. А именно — вдвоем они «сочинили» дневник Анны Вырубовой — придворной дамы при дворе Николая ІІ, очень откровенный. Ходили слухи, что она его не писала. И вот однажды, когда в нашу страну уже стали иностранцы ездить, у нас дома был племянник Вырубовой — Николай, живущий во Франции пожилой господин. Он сказал отцу, что когда умирала тетя Аня, она его попросила объявить всем, что никогда не жила ни с Распутиным, ни с Николаем ІІ, чиста и невинна.

Я была знакома с пожилой дамой, которую звали Ирина Щеголева. Она была невесткой того знаменитого историка. Я как-то спросила её, знает ли она что-нибудь про дневник Вырубовой? Она говорит: конечно, при мне все было! И когда они это писали, они так хохотали, что со стульев падали! Вот такой казус!»

Дорогой мой читатель! Вся мировая история и мировая литература переполнены подобными грязными вымыслами. Людям определённого сорта во все века нравилось поливать друг друга грязью по поводу и без повода, по заказу или без, за вознаграждение и даже без оного, по одной сволочной человеческой природе. А человек, ищущий истину, должен всегда держать в уме, что историю пишут победители, возвеличивая свои победы в ореоле величия Бога и выставляя побежденных противников самыми гнусными негодяями, дьяволами с рогами, отягчёнными всеми смертными грехами, вплоть до поедания живьём младенцев. И если не подвергать сомнению каждое сказанное и написанное ими слово, легко попасть в когорту «шельмецов от истории».

Смотри, как одним росчерком пера, борзописец от истории, графоман Алексей Толстой чернит не только и не столько невинную женщину, но и императора Российского Николая II Александровича; добавляет плевок грязной, незаслуженной лжи к той чудовищной луже, в которой был утоплен Григорий Распутин. Так пишется история, которую наши дети изучают в учебных заведениях, грязными анекдотами от которой переполнены книги псевдоисторических писак. Не зря великий А. С. Пушкин выразился о ней так: — «Времён минувших анекдоты от Ромула до наших дней».

Confusione e paura insieme miste

mi pinsero un tal «sì» fuor de la bocca,

al quale intender fuor mestier le viste. [15]

Come balestro frange, quando scocca

da troppa tesa, la sua corda e l’arco,

e con men foga l’asta il segno tocca, [18]

sì scoppia» io sottesso grave carco,

fuori sgorgando lagrime e sospiri,

e la voce allentò per lo suo varco. [21]

Страх и смущенье, горше, чем вначале,

Исторгли из меня такое «да»,

Что лишь глаза его бы распознали. [15]

Как самострел ломается, когда

Натянут слишком, и полет пологий

Его стрелы не причинит вреда, [18]

Так я не вынес бремени тревоги,

И ослабевший голос мой затих,

В слезах и вздохах, посреди дороги. [21]

Данте, охваченный страхом и смятением, еле может вымолвить: — «Да», которое можно прочитать только по губам. Находясь в неимоверном напряжении, ослабев от страха и тревог, он сравнивает себя со сломанным от излишнего натяжения самострелом, стрелы которого падают под ноги стрелявшего.

Ond» ella a me: «Per entro i mie» disiri,

che ti menavano ad amar lo bene

di là dal qual non è a che s’aspiri, [24]

quai fossi attraversati o quai catene

trovasti, per che del passare innanzi

dovessiti così spogliar la spene? [27]

E quali agevolezze o quali avanzi

ne la fronte de li altri si mostraro,

per che dovessi lor passeggiare anzi?». [30]