— Я думала, разговор будет с альфой, — сказала я.

Эвена повернулась. В этом освещении её светлое платье казалось холоднее, чем в зале.

— Я будущая жена альфы. Дела стаи скоро станут и моими.

— Как удобно. Я ещё не успела вынести вещи, а вы уже расставляете свои права по комнатам.

Взгляд Эвены скользнул по мне. По зашитому рукаву, по лицу, по поясу. На миг мне показалось, что она заметила спрятанную карту, но её глаза вернулись к моему лицу.

— Вам не идёт ожесточение, Ливия. Оно делает боль заметнее.

— А вам не идёт сочувствие. Оно у вас всегда выходит с привкусом победы.

Астор поставил ладонь на стол.

— Достаточно.

Я перевела взгляд на него.

В малом кабинете он выглядел иначе, чем в зале. Там его держала роль альфы, каменный круг, Совет, сотни глаз. Здесь оставались стены, книги, оружейная стойка и несколько предметов, которые я знала слишком хорошо: бронзовая лампа, чашка с трещиной у ручки, карта границ под стеклом. Я когда-то сама велела заменить стекло, потому что старое треснуло после зимнего перепада. Такие мелочи делают дом домом, даже если в нём тебя никогда не любили как следует.

— Ты хотела вопросов, — сказал Астор. — Задавай их мне, а не слугам.

— Слуги, в отличие от Совета, иногда отвечают.

— Осторожнее.

— С чем? С правдой или с тем, что она вам неудобна?

Он обошёл стол. Двигался сдержанно, но я знала: раздражение уже близко. У Астора оно никогда не начиналось с крика. Сначала он становился собраннее, убирал лишние жесты, выбирал слова короче. Раньше я принимала это за силу характера. Сейчас видела в этом стену.

— Серый закон существует не первый год, — сказал он. — Ты услышала кусок чужой истории и решила, что поняла всё.

— Я поняла достаточно, чтобы спросить, почему ребёнка с меткой тащили из зала так, словно он преступник.

— Нэйт нарушил сопровождение, напал на стража и проник туда, где ему нельзя было быть.

— Он хотел говорить с тобой.

— Он хотел сорвать заседание Совета.

Я посмотрела на него и вдруг ясно увидела разницу между нами. Для меня в центре случившегося был мальчик, который боялся возвращаться. Для Астора — порядок, который этот мальчик нарушил.

— Ты слышишь себя? — спросила я.

Его глаза потемнели.

— Я слышу тебя. И слышу, как ты повторяешь слова людей, которые не понимают, чем держится граница.

— Объясни.

Эвена подошла ближе к столу.

— Граница — не место для женского сострадания. Там другие правила. Серых волчат не отправляют туда из жестокости. Их сила нестабильна. Их нужно держать под надзором, иначе они могут навредить себе и другим.

Вот оно снова. Заботливые слова, выстроенные вокруг клетки.

— Под надзором с восьми лет? — спросила я.

Астор резко посмотрел на меня.

— Кто сказал тебе про восемь?

Я не ответила. Не хотела подставлять Дарену.

Эвена усмехнулась уголком губ.

— Уже успели собрать сплетни в нижнем крыле? Быстро. Жаль, что за семь лет вы не проявляли такой живости к обязанностям жены альфы.

Удар был рассчитан точно. Не грубый, но грязный. Я почувствовала, как внутри всколыхнулась прежняя боль, однако на этот раз она не затопила меня. Видимо, унижение в зале выжгло что-то лишнее.

— Если обязанности жены альфы заключались в том, чтобы красиво молчать рядом с преступным законом, то да, Эвена. Я справлялась плохо.

— Осторожнее с обвинениями, — сказал Астор.

— Тогда дай мне факты. Что такое Серая застава?

Он отвернулся к окну. За стеклом двор уже темнел: день уходил, а вместе с ним истекало время, которое Совет милостиво отвёл мне на сборы. Я подумала, что мои вещи сейчас, возможно, уже складывают чужие руки. Платья, письма, гребень матери, маленький деревянный ящик с засушенными луговыми травами из дома Сорнов. Семь лет жизни помещались в дорожные сундуки, если те, кто тебя выгоняет, достаточно опытны.

— Северо-восточный рубеж, — сказал Астор. — Один из самых опасных участков границы.

— Почему там дети?

— Не дети. Волчата с ранним зовом.

— Это меняет их возраст?

Он повернулся.

— Это меняет их природу.

Я почувствовала, как пальцы сами сжимаются, и заставила себя расправить ладонь. Нельзя давать ему видеть, как легко он всё ещё может задеть.

— Нэйту десять или одиннадцать.

— Ему двенадцать.

— Какая огромная разница.

Астор сделал шаг ко мне, но остановился прежде, чем расстояние стало личным. После развода между нами словно появилась новая граница, и он тоже её чувствовал.

— Ты не знаешь, что такое ранний зов. Такие волчата слышат границу до того, как умеют подчиняться себе. Они видят угрозы, идут на них, срываются в ночные бега, могут увлечь за собой младших. На заставе их учат порядку.

— Их учат бояться?

— Их учат выживать.

— Тогда почему Нэйт боится возвращаться?

Астор промолчал. Не потому, что не услышал. Потому что ответ мог оказаться опаснее вопроса.

Эвена подошла к нему и положила ладонь на край стола, не касаясь его руки, но обозначая близость.

— Ливия, вы смотрите на одного испуганного мальчика и делаете вывод обо всём законе. Это благородно в песнях, но в управлении стаей так нельзя. Слабые ветви получают защиту именно потому, что отдают долг. Без этого сильные роды не станут кормить тех, кто ничего не приносит общему делу.

— Детей кормят не за пользу, — сказала я. — Их кормят, потому что они дети.

Эвена посмотрела на меня с лёгкой усталостью.

— Поэтому вы и не стали настоящей хозяйкой стаи. Вы путаете жалость с властью.

Я хотела ответить, но Астор опередил меня:

— Эвена, оставь нас.

Она медленно повернула к нему голову. В её лице не было открытого протеста, но воздух в комнате стал плотнее.

— Совет ждёт вашего решения по сопровождению Ливии.

— Я сказал, оставь нас.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. И в эти секунды я увидела то, чего не замечала в зале: Эвена не просто стояла рядом с альфой. Она уже привыкла влиять на его решения. Возможно, не полностью. Возможно, не всегда. Но достаточно, чтобы сейчас её оскорбило само требование выйти.

Она всё же улыбнулась.

— Конечно, Астор. Надеюсь, этот разговор поможет Ливии принять разумный выбор.

Уходя, она остановилась возле меня.

— До заката меньше двух часов. Не тратьте их на чужих детей, если вам ещё нужно собрать свою жизнь.

Дверь закрылась за ней.

Я стояла посреди кабинета и слушала, как её шаги удаляются по коридору. Когда они стихли, Астор заговорил первым:

— Ты не поедешь на Серую заставу.

Я даже не сразу поняла, почему от этих слов стало легче. Наверное, потому что приказ, произнесённый после развода, прозвучал настолько нелепо, что вернул мне опору.

— Правда?

— Правда.

— На каком основании?

— На основании здравого смысла.

— Твоего?

— Ливия.

— Нет, Астор. Сегодня это уже не работает.

Он прошёл к столу, взял стеклянный пресс для бумаг, переставил его на другой край, потом вернул обратно. Маленькое движение выдало больше, чем его лицо. Он злился. И, возможно, боялся не за меня, а за то, что я задену слишком глубокий слой.

— Ты не понимаешь, как устроена граница, — сказал он. — Там не место для женщины без охраны и статуса.

— Статуса у меня нет благодаря тебе.

— Поэтому я и говорю: уезжай на юг. Я распоряжусь, чтобы тебе дали больше средств, чем указал Совет.

Я посмотрела на него.

— Вот как ты собираешься облегчить совесть? Добавить к изгнанию кошелёк?

Он поморщился.

— Не унижай нас обоих.

— Нас обоих ты унизил в зале. Я просто называю вещи своими именами.

На столе лежала карта границы под стеклом. Я подошла ближе. Северо-восточный рубеж был отмечен тонкой линией. Я не стала искать заставу слишком явно, но взгляд сам зацепился за место, похожее на отметку на ткани Миры. Еловый тракт. Две речки. Каменный изгиб у края.