— Когда?

— Он старый. При прежнем альфе его держали на бумаге, доставали редко. Говорили: если род не может защитить своего ребёнка, стая берёт его на службу. Служба значила помощь при заставе, обучение, надзор старших. По крайней мере, так было написано.

— А сейчас?

Дарена стянула с пальца напёрсток и положила на стол. Маленький металлический звук показался резче, чем должен был.

— Сейчас детей отправляют туда надолго. Сначала на сезон. Потом на год. Потом говорят, что граница требует ещё. Слабым семьям обещают пайки, защиту, возврат после трёх зим. Только не все возвращаются, а те, кто возвращается, уже не умеют жить среди людей.

Нэйт сказал то же самое. Не все возвращаются.

— Астор знает? — спросила я.

Дарена посмотрела на меня так, что стало ясно: я задала вопрос женщины, которая семь лет жила рядом с альфой и всё ещё пыталась найти для него оправдание.

— Альфа подписывает законы стаи.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у нас есть.

Горячая кружка обжигала ладони, но я не ставила её на стол. Мне нужно было держаться хоть за что-то, иначе руки начнут дрожать на глазах у всех этих женщин.

— Сегодня Нэйт сказал, что им обещали вернуть после трёх зим.

Дарена закрыла глаза. На её лице впервые проступила усталость, которую нельзя было спрятать за грубоватой прямотой.

— Значит, мальчишка с заставы успел добраться до самого зала. Упрямый волчонок.

— Ты его знаешь?

— Его мать стирала здесь бельё до прошлой весны. Мира. Рыжая такая, с веснушками, всегда ругалась с поварами из-за лишней корки хлеба для сына. Потом её отправили в южное поселение, а Нэйта забрали на границу. Сказали, у него ранний зов, ему нужна дисциплина.

— Мать согласилась?

— А что ей оставалось? Когда Совет говорит слабой женщине, что её сын опасен и без службы его изолируют от стаи совсем, она подписывает что угодно. Ей пообещали, что через три зимы он вернётся обученным и признанным. Мира ждала письма. Потом её убрали подальше от крепости.

Внутри поднялась волна такой злости, что я едва удержалась на месте. Не громкая, не ослепляющая, а тяжёлая, собранная. Я вдруг вспомнила все те просьбы, которые годами проходили через мои руки: вдовьи пайки, списки сирот, жалобы из пограничных дворов, короткие записки без печатей. Я передавала их управляющим, писала пометки, ждала решений. Иногда получала отказ. Иногда — тишину. Сколько имён стояло за этой тишиной?

— Почему мне никто не сказал прямо? — спросила я, и сама услышала в голосе не обвинение, а растерянность.

Дарена надела напёрсток обратно.

— Потому что вы были женой альфы.

— Именно поэтому могли сказать.

— Нет. Именно поэтому боялись. Вы могли помочь, а могли передать вопрос выше. А выше сидели те, кто этот закон кормил. Мы не знали, что в вас победит: сердце или верность мужу.

Слова были честными и потому болезненными. Я хотела возразить, сказать, что не выдала бы, не отвернулась бы, не позволила бы. Но правда стояла между нами, как грязная вода в корыте: я не знала. Несколько часов назад я всё ещё пыталась добиться встречи с Астором по поводу зерновых выплат и верила, что если правильно подобрать слова, справедливость можно уговорить.

— А теперь? — спросила я.

Дарена посмотрела на мой порванный рукав, где шов уже стянул ткань неровной тёмной линией.

— Теперь вы больше не жена альфы.

На этот раз в словах не было унижения. Только ответ.

Я встала.

— Где находится Серая застава?

В бельевой кто-то уронил щипцы. Металл ударился о камень. Дарена не вздрогнула, но глаза у неё стали жёстче.

— Туда нельзя идти одной.

— Я спросила, где.

— Северо-восточный рубеж, за старым еловым трактом. От крепости верхом — день пути, если знать дорогу, и два, если свернуть не туда. Но вас не выпустят к заставе. После сегодняшнего Совет перекроет ворота раньше заката.

— Значит, нужно узнать больше до того, как они это сделают.

— Вам нужно собрать вещи и выжить, Ливия.

Имя без титула прозвучало лучше любого утешения.

— Я выживала семь лет, Дарена. Кажется, пришло время заняться чем-то полезнее.

Она долго смотрела на меня, потом подошла к полке, где между стопками старого полотна лежала жестяная коробка с пуговицами. Из-под неё достала сложенный вчетверо кусок грубой ткани. Развернула. На ткани углём была нацарапана простая карта: крепость, северная дорога, еловый тракт, две речки, отметка у края листа.

— Это дала мне Мира перед тем, как её увезли, — сказала Дарена. — Просила передать тому, кто спросит о Нэйте не из любопытства. Я думала, такого человека не найдётся.

Я приняла ткань. Карта была грубой, местами стёртой, но отметку заставы я увидела сразу: маленький квадрат у зубчатой линии границы.

— Почему ты не отдала её раньше? — спросила я.

— Кому? Совету? Управляющему? Вашему мужу?

Я не ответила.

Дарена смягчилась, но только голосом. Лицо осталось суровым.

— Простите. Сегодня не тот день, когда вам легко слышать правду.

— Сегодня, кажется, первый день, когда я вообще её слышу.

За дверью скрипнул пол. Стражи ждали, но терпение их истончалось. У меня оставалось немного времени, прежде чем кто-нибудь доложит Валтеру или Астору, что бывшая жена альфы собирает слухи в нижнем крыле.

— Что ещё я должна знать? — спросила я.

Дарена подошла ближе.

— Серых волчат не называют по родам. На заставе им оставляют только имена, иногда и те меняют. Метка на руке означает, что ребёнок принадлежит службе границы до снятия долга. Снять долг может Совет или альфа.

— Альфа может?

— Может. Но за последние годы не снял ни одной метки.

В груди стало пусто, как в комнате после пожара. Я вспомнила лицо Астора в зале, его слова: “Ты не знаешь серых”. Значит, он знал достаточно, чтобы не удивиться. Знал о метках. О службе. О долге. Возможно, не обо всём, что происходило на заставе, но о самом законе — знал.

— Почему дети слабых ветвей? — спросила я. — Почему не взрослые воины сильных родов?

Дарена усмехнулась. Без веселья.

— Потому что взрослые воины сильных родов нужны на парадах, в охране крепости и в брачных договорах. А дети слабых ветвей нужны там, где их не жаль потерять.

Я сжала карту так, что уголь отпечатался на пальцах.

Дверь открылась. На пороге стоял старший страж.

— Ливия Сорн, альфа требует вас в малый кабинет.

Дарена быстро забрала у меня пустую кружку, чтобы страж не заметил, как побелели мои пальцы.

— Альфа? — переспросила я.

— Немедленно.

Конечно. Астор не мог оставить мои вопросы без ответа. Не из желания объяснить, а потому что привык закрывать опасные трещины раньше, чем через них просочится правда.

Я спрятала карту под широкий пояс платья. Дарена заметила движение и встала так, чтобы заслонить меня от стража.

— Рукав зашила, — сказала она громко. — А то бывшей госпоже негоже из крепости в рванье выходить. У нас тут, может, и Советы суровые, но шить пока умеем.

Страж поморщился.

— Идёмте.

Я коснулась пальцами руки Дарены. Коротко, без лишних слов. Она в ответ поправила мне рукав, словно ничего между нами не произошло, и шепнула едва слышно:

— Не верьте тем, кто скажет, что серые сами виноваты. Дети не рождаются долгом.

Эти слова я унесла с собой.

Путь к малому кабинету Астора проходил через внутреннюю лестницу, которой обычно пользовались члены семьи и ближайшая стража. Семьи у меня больше не было, но лестница по-прежнему помнила мои шаги. На третьем пролёте висел гобелен с изображением первого Вейра, который вёл стаю через зимний лес. В детстве мне бы понравилась такая история: сильный вожак, верные люди, путь сквозь тьму. В браке я узнала, что за красивыми гобеленами часто прячут тех, кто не дошёл.

У двери кабинета страж остановился.

— Входите.

Я вошла без стука.

Астор стоял у стола, сняв парадный плащ. На столешнице лежали раскрытые бумаги, но он не читал. У окна темнела Эвена. Я не ожидала увидеть её здесь и потому задержалась на пороге.