Он вывернулся, ударил одного стража локтем, но второй схватил его за руку с серой меткой. Нэйт резко вскрикнул — не от страха, от боли. Ильма бросилась к нему, Руми заплакал, Варр рванулся вперёд, но Валтер крикнул:

— Любой, кто помешает, будет обвинён в бунте против Совета!

Стражи выволокли Нэйта через боковой ход.

Я вырвалась слишком поздно.

Во двор мы выбежали уже в суматоху. У ворот спорили люди Астора и всадники Совета. Лошади били копытами. Кто-то кричал, что альфа на дороге, кто-то — что приказ уже исполнен. Я искала Нэйта глазами и не находила.

— Барак! — крикнул Руми.

Я побежала туда, хотя каждый шаг отдавался в перевязке огненной полосой.

В детском бараке было пусто и сумрачно. На койке Нэйта валялась его серая куртка. Рядом — связка сигнальных колец, которую он чинил после ночи. И на грубом одеяле лежала полоска серой кожи с пепельным следом.

Я сначала не поняла.

Потом Ильма за моей спиной издала глухой, сломанный звук.

Серая метка.

Срезанная с запястья.

Без Нэйта.

Серая метка лежала на одеяле, как доказательство того, что ребёнка можно отнять даже у собственного имени.

Я смотрела на узкую полоску кожи с пепельным следом и не сразу могла заставить себя дотронуться до неё. Всё во мне сопротивлялось этому движению. Метка была частью Нэйта. Ненавистной, страшной, чужой, но всё равно частью того, как его держала Серая застава. Срезать её могли только с одной целью: чтобы потом сказать, что мальчик сам снял знак службы, сам сбежал, сам стал угрозой, сам подтвердил всё, в чём его обвиняли.

Ильма стояла за моей спиной без звука. Но это молчание было не прежним. Не застывшим, не выученным. Оно трещало внутри неё, как тонкий лёд под ногами. Руми прижимался к её боку, обеими руками сжимая Клыка, и смотрел на койку Нэйта так, словно вот-вот увидит, как тот вернётся, зло фыркнет и скажет, что все зря развели шум.

Нэйт не вернулся.

Снаружи кричали. В оружейной, на дворе, у ворот. Голоса накладывались один на другой: Варр требовал открыть боковой ход, люди Совета отвечали приказом Валтера, кто-то из воинов Астора пытался пробиться к конюшне, женщины спорили со стражей. Вся застава вдруг стала похожа на растревоженный улей, только в центре этого шума стояло мёртвое, страшное место — пустая койка.

Я наконец подняла метку.

Она была тёплой.

Не от тела уже. От того, что её срезали недавно. Край был неровный, влажный, с тёмной полосой там, где знак держался на коже. Меня замутило, но я не отпустила. Если сейчас уроню, это будет не просто слабость. Это будет признание, что они опять могут сделать с ребёнком что угодно, а взрослые потом отвернутся.

— Не он, — сказала Ильма.

Я повернулась.

Девочка смотрела на метку. Лицо у неё стало белым, только глаза потемнели, как перед ночным зовом.

— Что?

— Он бы не срезал, — сказала она. Голос дрожал, но слова были ясными. — Нэйт ненавидел её. Но он бы не срезал.

Руми всхлипнул:

— Потому что больно.

— Не только поэтому, — Ильма сжала пальцы на краю своей рубахи. — Если снять метку самому, тебя объявят диким. Нэйт знает. Он бы не оставил нас так.

Я подошла к его койке, заставляя себя смотреть не только на очевидное. Куртка валялась слишком ровно, словно её бросили быстро, но не в панике. Связка колец лежала рядом. Нэйт никогда не оставил бы кольца на виду, если бы уходил сам. Он таскал их с собой даже на обед, чинил ремни, проверял каждое звено после ночи. Для него это была не работа. Это был способ держать руки занятыми, чтобы не сорваться.

— Где его сапоги? — спросила я.

Руми сразу посмотрел под койку.

— Нет.

Ильма обернулась к двери.

— Значит, он в них.

— Или ему их надели, чтобы след выглядел его, — сказала я.

Мысль была страшной, но полезной. Она заставляла двигаться. Я положила метку в платок, завернула и спрятала за пояс. Потом подняла серую куртку. На внутреннем шве у воротника была зацепка — свежая, будто ткань схватили грубыми пальцами. На рукаве — тёмная полоска грязи. Не дворовой. В дворе грязь была серо-коричневая, мокрая после вчерашней погоды. Эта — с красноватым оттенком, сухая, похожая на пыль у каменного оврага, который я видела на карте Миры за восточной стеной.

— Ильма, где у вас красная глина?

Она сразу поняла.

— У старого оврага. За внешней линией. Там, где камни проваливаются.

— Далеко?

— Если через ворота — далеко. Если через нижнюю тропу за угольной ямой — ближе.

Руми испуганно поднял голову.

— Там Мариса держали.

Слова легли одно к другому. Угольная яма. Старый овраг. Роуты. Эвена. Нэйт, который собирался говорить на разбирательстве. Приказ о переводе. Срезанная метка, оставленная на койке как готовая легенда.

Я вышла из барака.

Двор встретил меня шумом. У ворот стояли люди Совета и воины Астора, между ними — Варр. Валтер Крейн был у оружейной, опирался на трость и держался так, будто исчезновение мальчика стало неприятной, но ожидаемой бумажной строкой. Эвена стояла чуть позади него. Её лицо выражало тревогу. Такую правильную, сдержанную тревогу, какую показывают перед свидетелями.

Я пошла прямо к ней.

Рана в боку отозвалась болью, но я только крепче прижала ладонь к перевязке под курткой. Сейчас тело не имело права быть главным.

— Где Нэйт? — спросила я.

Валтер повернулся раньше Эвены.

— Ливия Сорн, вы снова нарушаете порядок. Совет уже отдал распоряжение о переводе мальчика.

— Переводе куда?

— В закрытый дозорный круг.

— Тогда где сопровождающие документы? Где вторая печать? Где отметка Варра о передаче ребёнка? Где подпись альфы?

Валтер прищурился. Я видела, что он не ожидал от меня таких вопросов сразу. Он рассчитывал на панику, на крик, на женскую истерику, которую потом удобно записать в доказательства моей опасности.

— В чрезвычайных случаях Совет имеет право действовать без промедления.

— И срезать метку с ребёнка на койке?

Теперь двор услышал.

Даже кони у ворот будто притихли. Женщины у сторожки обернулись. Варр резко посмотрел на меня, потом на барак. Керен, воин Астора, сделал шаг ближе.

Эвена наконец заговорила:

— Если Нэйт действительно снял метку, это подтверждает мои опасения. Ливия, я предупреждала: вы внушаете детям мысль, что они могут не подчиняться законам стаи.

— Он не снимал её сам.

— Откуда вы знаете?

Я подошла ещё ближе.

— Потому что он слишком хорошо знает цену любого поступка. И потому что он не бросил бы Ильму и Руми без слова.

Эвена посмотрела на детей, которые выбежали вслед за мной. Руми держался за руку Ильмы, и та не отнимала пальцы.

— Дети, пережившие страх, часто поступают непредсказуемо.

— Нэйт не непредсказуемый, — сказал Руми.

Его голос был тонким, но двор услышал.

Эвена повернула к нему лицо. Улыбнулась. Не широко, совсем чуть-чуть.

— Маленький, ты напуган. Тебе лучше вернуться в барак.

Руми спрятался за Ильму, но не замолчал.

— Он не ушёл бы. Он сказал, что будет кусать главного, если её заберут.

Кто-то из женщин всхлипнул. Нэйт, как всегда, хотел стоять впереди. Даже когда его уже не было рядом, он оставил след не там, где срезали метку, а в памяти тех, кого защищал.

Варр подошёл ко мне.

— Покажите.

Я достала платок. Он развернул его осторожно, и лицо его стало таким, что я поняла: наставник видел срезанные метки раньше. И каждый раз это означало беду.

— Это не снято по обряду службы, — сказал он.

Валтер резко постучал тростью.

— Наставник Варр, выбирайте слова.

— Я выбрал. При снятии метки на переводе остаётся ровный край и запись в журнале. Здесь срезали наспех.

— Значит, мальчик сорвался и сбежал.

— Без колец? — спросила Ильма.

Варр повернулся к ней.

Девочка стояла прямо. Голос у неё дрожал, но она продолжала: