Эвена подошла к нему ближе.

— Астор, — сказала она уже иначе, почти ласково. — Ты знаешь меня. Ты знаешь мой род. Ты правда позволишь ей разрушить всё, что мы пытаемся сохранить?

Я не стала говорить сразу. Не стала просить. Не стала напоминать ему о семи годах, о разводе, о моей ране, о том, что я приехала на заставу без его разрешения и уже не должна была ничего доказывать как жена.

Я только развернула платок.

Серая метка лежала на ткани.

— А ты знаешь это? — спросила я. — Ты знаешь цену закона, который подписал? Смотри, Астор. Не на меня. На неё.

Он опустил взгляд.

Долго смотрел.

Потом поднял глаза на Нэйта.

— Ты можешь сказать при всех, что произошло?

Нэйт сжал зубы. Ильма крепче вцепилась в его рукав. Руми перестал плакать, но не отодвинулся.

— Могу, — сказал Нэйт.

— Без принуждения?

Мальчик усмехнулся.

— Я вообще плохо с принуждением.

По двору прошёл нервный шорох. Астор не улыбнулся.

— Говори.

Эвена резко вдохнула.

— Ты даёшь слово серому против меня?

Астор повернулся к ней.

— Я даю слово ребёнку, которого едва не увели к сухому рву люди с твоим знаком.

— Это ошибка.

— Тогда ты тоже будешь говорить. После него.

Она замерла.

Валтер шагнул вперёд:

— Альфа, Совет не признаёт такой порядок слушания.

Астор посмотрел на него, и впервые за все дни я увидела в нём не мужа, не виновного мужчину, не человека, который опоздал к чужой беде. Я увидела альфу, каким он мог бы быть, если бы раньше решился смотреть ниже зала Совета.

— Совет слишком долго признавал только тот порядок, который сам писал, — сказал он. — Сегодня я выслушаю Нэйта.

Эвена побледнела. Валтер сжал трость.

А я поняла, что выбор ещё не сделан до конца. Но впервые Астор не отвернулся от ребёнка.

Нэйт сделал шаг вперёд.

И в этот момент Эвена сказала громко, ясно, так, чтобы услышали все:

— Тогда пусть сначала Ливия Сорн ответит, почему её платок оказался на руке мальчика до того, как вы нашли его в овраге. Разве не потому, что она была с ним раньше и помогла устроить этот спектакль?

Двор снова замер.

Астор посмотрел на платок на запястье Нэйта.

Потом на меня.

Астор смотрел на платок на запястье Нэйта.

Потом на меня.

На мгновение весь двор Серой заставы перестал быть двором. Не было ни грязи у колодца, ни обгоревших кольев после ночи новолуния, ни детей у барака, ни женщин с побледневшими лицами, ни людей Совета, которые уже заранее выбрали удобную версию правды. Был только этот взгляд мужчины, который вчера публично отнял у меня имя, а сегодня должен был решить, поверит ли он женщине, которую сам сделал никем.

Эвена стояла рядом с ним, и в её лице не было торжества. Она умела прятать победу. Вместо неё — тревога, достоинство, оскорблённая чистота. Будущая жена альфы, оклеветанная бывшей. Женщина сильного рода, которую пытаются втянуть в грязь пограничной заставы. Если бы я не видела её глаза у колодца, если бы не слышала её угрозу, если бы не держала в руках запись о Марисе Роуте, я могла бы понять, почему люди ей верят.

Красивой лжи верят легче. Она не требует от совести работы.

Нэйт дёрнулся, словно хотел сорвать платок с запястья.

— Она дала его мне в овраге, — сказал он. — Когда они срезали метку.

— Конечно, — мягко ответила Эвена. — В овраге. Там, где не было Совета. Там, где никто из нас не видел, что произошло раньше.

— Там были Керен и Варр, — сказала я.

— Они пришли вместе с вами.

— Они пришли по следу.

— Следу, который мог быть подготовлен заранее.

По двору прошёл шорох. Вот так это и делалось: не нужно было доказывать мою вину, достаточно было дать ей форму. “Могло быть”. “Не исключено”. “Слишком удобно”. Совет строил клетки не только из железа и серых меток, но и из таких вот слов, от которых потом не отмыться.

Керен шагнул вперёд.

— Я слышал признание людей рода Роут.

Эвена повернулась к нему, и её голос стал чуть печальнее.

— Вы слышали слова двоих задержанных, которым могли заранее внушить, что говорить. Или обещать защиту. Или запугать. Ливия Сорн за эти дни доказала, что умеет влиять на тех, кто слаб и растерян.

Руми сжал Клыка обеими руками.

— Она не пугала.

Эвена даже не посмотрела на него.

— Ребёнок не всегда понимает, когда им пользуются.

Нэйт рванулся вперёд, но Ильма удержала его за правый рукав. Удержала не силой, а всей собой: тонкой рукой, молчаливым взглядом, страхом за него. Он остановился, хотя в лице было столько злости, что мне показалось, мальчик сейчас задохнётся от неё.

Астор наконец поднял руку.

— Довольно.

Валтер Крейн, до этого молчавший возле оружейной, воспользовался паузой так ловко, словно только её и ждал.

— Альфа, происходящее требует не дворового спора, а полного разбирательства. Ливия Сорн обвиняется не только в подстрекательстве серых, но теперь и в возможной организации побега, похищения и ложного обвинения будущей жены альфы. Совет требует немедленно изолировать её от детей до вынесения решения.

Женщины у сторожки заговорили разом, но Валтер даже не повернул головы. Для него их голоса всегда были шумом. Милада прижала к груди пуговицу Олли. Ориана шагнула ближе к столу, где ещё утром лежали её письма. Рана обняла Саю за плечи, будто боялась, что одного движения Совета хватит, чтобы снова забрать девочку.

Я могла закричать. Сказать, что это подлость, что они всё переворачивают, что Эвена сама выстроила ловушку. Но на этот раз крик был бы именно тем, чего они хотели. Бывшая жена, сорвавшаяся на глазах у стаи. Женщина, не умеющая держать себя, потому что потеряла мужа и место.

Я выпрямилась.

— Тогда проводите разбирательство сейчас, — сказала я. — При всех.

Валтер слегка прищурился.

— Вы не в положении диктовать Совету условия.

— Нет. Зато вы в положении объяснить детям, почему их опять хотят увести от правды в закрытую комнату.

Астор посмотрел на меня, потом на Нэйта. Мальчик стоял с перевязанным запястьем, грязный, бледный, упрямый до дрожи. Рядом с ним Ильма и Руми выглядели так, словно если сейчас Нэйта снова объявят виновным, в них сломается что-то последнее.

— Разбирательство будет здесь, — сказал Астор.

Валтер повернулся к нему медленно.

— Альфа, это нарушение порядка.

— Порядок уже нарушен. Ребёнка вывели с заставы без записи, без подписи наставника, без моего распоряжения. Метка была срезана. Люди рода Роут задержаны у оврага. Вы требуете суда над Ливией Сорн — он будет. Но слушать будут все.

Эвена не дрогнула, но её пальцы на белой перчатке едва заметно сжались. Она не боялась закрытых залов. В закрытых залах побеждали такие, как она. Там у родов были вес, связи, старшие мужчины, печати и подготовленные слова. Здесь стояли дети, женщины, Варр, Керен и грязь на сапогах тех, кто ходил к оврагу.

Оружейную снова открыли.

Там уже стоял длинный стол для Совета. Теперь его вынесли во двор, потому что Астор распорядился слушать дело под открытым небом, у серой стены. Это вышло странно и неправильно по всем законам крепости: советники в дорожных плащах у грубого стола, рядом колья, почерневшие после ночи, дети у барака, женщины у сторожки, воины Астора и люди Совета по разные стороны двора. Но именно здесь правда переставала быть красивой записью. Здесь её можно было проверить на земле, на лицах, на следах у старого лаза.

Меня поставили перед столом. Эвену — справа от Вал­тера, как свидетельницу и пострадавшую сторону. Слово “пострадавшая” произнёс один из советников, и Нэйт так резко усмехнулся, что Руми испуганно дёрнул его за рукав.

Астор не сел во главе стола. Он остался стоять сбоку, между Советом и детьми. Это было не полное решение, но уже знак. Раньше он всегда занимал место власти. Сейчас, возможно впервые, он пытался понять, где у власти граница.