— Да.

— Сколько стоит мёртвый сын, интересно? Один мешок серебра? Два?

Рана прижала ладонь к губам. Ориана не сказала ничего, но её взгляд стал таким, что я поняла: если бы Эвена стояла сейчас в комнате, ни белые руки, ни родовая охрана ей бы не помогли.

— Я не возьму, — сказала я. — Но если я откажусь, Эвена ударит не только по мне. Она попытается доказать, что я использую вас и детей ради мести Астору.

— Так скажите альфе, — произнесла одна из женщин.

Я посмотрела на неё.

— А если он не успеет вернуться? Если Совет вызовет меня раньше? Если Эвена первой принесёт свою версию в крепость? Нам нужны не слухи и не крик. Нам нужны имена, даты, вещи, письма. Всё, что докажет: серый закон не защита, а способ убирать тех, кто неудобен.

— Вы просите нас выйти против Совета, — сказала Ориана.

— Да.

Комната замолчала.

Я могла бы смягчить. Сказать, что всё будет осторожно, что я защищу их, что Астор уже начал проверку. Но обещания, которые я не могла удержать собственными руками, были похожи на те, которыми детей отправляли на три зимы.

— Я не могу гарантировать безопасность, — сказала я. — И не буду лгать. Совет будет давить. Эвена уже начала. Астор… — Я запнулась, подбирая слова так, чтобы не сделать его ни спасителем, ни врагом там, где правда была сложнее. — Астор видит больше, чем раньше, но он всё ещё альфа системы, которая это допустила. Поэтому я не прошу вас верить ему. И даже мне не прошу верить вслепую. Я прошу решить, хотите ли вы, чтобы имена ваших детей снова спрятали в серой книге.

Милада первой сняла с шеи шнурок с деревянной пуговицей Олли и положила на стол.

— Пишите.

Рана положила рядом красную ленту Саи. Не ту, что Эвена привезла, а старую, выцветшую, с неровной вышивкой.

Ориана достала из-за пазухи два маленьких листа.

— Это письма моего старшего. До того как его вернули. В них есть имя человека, который говорил им, что сильные роды не должны платить за слабых.

— Кто?

— Валтер Крейн.

Имя старшего советника легло на стол тяжелее любой вещи.

Так серый закон связывал всех: Совет, сильные роды, род Роут, заставу, поставки, отчёты, детские переводы. Один узел тянул за другой.

До полудня мы собрали первую связку свидетельств. Небольшую. Неполную. Но живую.

Ответ Эвене я написала при всех.

“Эвена Роут, благодарю за заботу о моём будущем. Я остаюсь на Серой заставе до окончания назначенного срока и продолжу сбор сведений о детях, направленных сюда по решениям Совета, родов и личным распоряжениям. Если вам известны обстоятельства исчезновения Мариса Роута после его перевода с заставы, прошу сообщить их письменно. Ливия Сорн.”

Варр прочитал и посмотрел на меня так, словно я сама подписала себе вызов.

— Она этого не простит.

— Она и молчания моего не простит. Просто за молчание заплатит дешевле.

Керен взял письмо, но не ушёл.

— Я могу отправить копию альфе.

— Отправьте.

— И ещё одну оставить в архиве.

Я впервые внимательнее посмотрела на него. До сих пор он был частью Астора: его воин, его приказ, его надзор. Теперь в его голосе прозвучала собственная мысль.

— Оставьте, — сказала я. — И попросите второго воина засвидетельствовать, что письмо отправлено.

Керен кивнул.

Когда посыльный рода Роут уехал с моим ответом, день будто стал короче. На заставе всё продолжалось: дети чинили кольца, взрослые проверяли старый лаз, женщины помогали на кухне и в архиве. Но внутри этого привычного движения появилась новая тревога. Мы все ждали ответа Эвены.

Он пришёл не письмом.

Ближе к вечеру у ворот появились двое всадников Совета.

Они не привезли Валтера, но его печать была на кожаной папке, которую старший из них вручил Варру. Воин Астора Керен стоял рядом и смотрел, как вскрывают шнур. Я вышла из сторожки, вытирая чернила с пальцев.

— Что там? — спросила я.

Варр прочитал первую строку и побледнел от злости.

— Разбирательство.

— По серому закону?

— По вам.

Он передал мне лист.

“Ливия Сорн обвиняется в самовольном вмешательстве в службу пограничной заставы, подстрекательстве серых волчат к неповиновению, давлении на женщин слабых ветвей с целью сбора ложных свидетельств, а также в попытке использовать детей границы для личной мести альфе Астору Вейру и его будущей супруге Эвене Роут. Разбирательство назначено на завтрашний полдень в зале Серой заставы. До решения Совета Ливии Сорн запрещено покидать пределы заставы и вести беседы с серыми без присутствия назначенного свидетеля.”

Внизу стояла печать Валтера Крейна.

И отдельная приписка рукой Эвены:

“Ради безопасности детей прошу временно удалить от них источник тревоги.”

Я не сразу подняла глаза.

Всё было сделано быстро, точно, почти красиво. Эвена даже не стала ждать, пока я соберу достаточно доказательств. Она ударила по самому уязвимому месту: моё присутствие рядом с детьми объявили опасностью. Не серый закон. Не старый лаз. Не отчёты с вырезанной правдой. Я.

— Завтра полдень, — сказал Варр.

— Астор вернулся?

Керен ответил:

— Пока нет.

Конечно.

Совет выбрал время без него.

Нэйт стоял у колодца. Я не заметила, когда он подошёл, но он уже читал лица взрослых. Детям на заставе не нужны были объяснения, чтобы понять: происходит что-то плохое.

— Что они придумали? — спросил он.

— Разбирательство, — сказала я.

— Против вас?

— Да.

— Из-за нас?

— Из-за тех, кто боится, что вы заговорите.

Он посмотрел на женщин у сторожки, на Варра, на Керена, потом на меня.

— Я скажу.

— Что?

— Завтра. На разбирательстве. Скажу про Лодара, про Рика, про зов. Про Мариса тоже, если Руми не сможет.

— Нэйт…

— Что? Вы же хотели имена. Вот я и скажу своё.

Его решимость была неправильной. Слишком острой. В ней было не только мужество, но и желание броситься под удар первым, чтобы младших не тронули. Руми был прав: Нэйт всё время стоял впереди.

Я подошла к нему.

— Ты не обязан закрывать всех собой.

— А кто обязан? Вы?

— Я взрослая.

— Взрослые всё время так говорят, когда собираются решать без нас.

Я не нашла ответа сразу. Он отвернулся и пошёл к бараку.

Вечер прошёл в подготовке. Я переписала документы ещё раз, сделала отдельную связку для Керена, одну оставила у Варра, третью спрятала в старой нише за печными камнями в сторожке. Женщины по очереди повторяли свои рассказы, чтобы завтра не сбиться от страха. Рана всё время держала Саю за руку. Милада сидела молча, перебирая пуговицу Олли. Ориана составляла список вопросов так хладнокровно, будто всю жизнь ждала дня, когда её горе станет доказательством.

Астор не вернулся.

Сначала я прислушивалась к каждому стуку копыт за воротами. Потом перестала. Злость оказалась полезнее ожидания. Она не просила у дороги милости.

Перед сном ко мне пришёл Руми.

— Нэйт злой, — сообщил он.

— Знаю.

— Он говорит, если завтра Совет заберёт вас, он укусит главного.

— Пусть не кусает. Главный может оказаться невкусным.

Руми посмотрел на меня, понял, что это шутка, и впервые за день улыбнулся так быстро, что улыбка тут же спряталась.

— Я скажу про Мариса, если надо.

— Только если сам захочешь.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Он удивился.

— Вы?

— Да.

— А взрослые боятся?

— Часто. Просто не все честно говорят.

Он подумал, потом протянул мне белого волка, которого привезла Эвена и которого он отмыл.

— Пусть будет у вас до завтра. Он был её, теперь пусть слушает нас.

Я приняла игрушку.

— Хорошо.

Руми ушёл. Я положила белого волка рядом с костяной пластиной Ильмы и красной книгой. Странный маленький совет на моём столе: сломанный знак чужой милости, детский оберег от зова и книга, где дети ещё были чьими-то сыновьями и дочерьми.

Утром застава проснулась рано.