Я не стала просить объяснить сразу. Она сама рассказала. Старшего вернули после четырёх зим. Он перестал спать в доме, всё время слушал окна, прятал еду под пол, не выносил детского смеха и через месяц ушёл в лес. Его нашли у старого рубежа. Живым, но уже не желающим возвращаться к людям. Младший остался в списке “продлён срок”.

Я записывала имена.

Олли. Сая. Тир. Марен. Лой. Эсса. Вир. Маленький Гельт, которого забрали в восемь лет после смерти отца. Девочка Нира, отмеченная как “неустойчивая к зову”, хотя мать говорила, что она просто видела тени раньше взрослых. Братья Халь и Ронн, отправленные вместе, а возвращён только один.

Женщины приходили не толпой. По одной, по две, через ворота с поставками, через кухню, под предлогом работы, с узлами, корзинами, пустыми кувшинами. Они говорили сначала шёпотом, потом увереннее. Не потому, что стали меньше бояться. Просто страх, который годами держали внутри, наконец нашёл место, куда его можно было положить.

К ночи в моей сторожке стало тесно.

На лавке сидела Милада. У стены стояла Ориана. У двери — служанка Рана, всё ещё с красными глазами после встречи с Саей. Варр несколько раз заходил, смотрел на нас, хотел что-то сказать и уходил. Нэйт сначала крутился во дворе, потом принёс дополнительную свечу, бросил её на стол и буркнул:

— С этой одной вы до утра будете глаза портить.

— Спасибо, — сказала я.

Он сделал вид, что не услышал.

Ильма пришла вслед за ним. Не сразу вошла, остановилась у порога. Руми заглядывал из-за её плеча, прижимая к груди уже двух волков: своего Клыка и грязного, принесённого Эвеной, которого он всё-таки вымыл у колодца. Теперь второй волк выглядел жалко, краска облезла, но Руми, кажется, решил, что раз вещь попала на заставу, её тоже нельзя бросать.

— Можно? — спросила я Ильму.

Она кивнула, но осталась у двери.

Женщины обернулись к детям, и в сторожке сразу стало иначе. До этого они говорили о серых как о своих потерянных, украденных, отправленных. Теперь перед ними стояли те, кто ещё был здесь. Живые. Уставшие. Недоверчивые. С метками на руках.

Рана вдруг сделала шаг к Сае, которая стояла за Ильмой. Девочка узнала её не сразу. Или боялась узнать. Женщина опустилась перед ней на колени.

— Сая.

Девочка смотрела на неё, как на сон.

— Тётя?

Рана протянула руки, но не коснулась, пока Сая сама не сделала шаг. Потом девочка вдруг бросилась к ней с такой силой, что женщина едва удержалась. В сторожке кто-то всхлипнул. Нэйт отвернулся к окну. Руми спрятал лицо в плечо Ильмы.

Ильма смотрела на Саину встречу так, словно перед ней происходило чудо, которое болит.

Я заметила это, но не успела подойти. Нэйт опередил меня. Он встал рядом с ней, не касаясь, просто плечом к плечу. Ильма не отодвинулась.

— Ты тоже хочешь знать? — спросила я очень осторожно.

Она не ответила.

Нэйт посмотрел на меня предупреждающе: не дави. Я поняла. Некоторые двери нельзя открывать рывком, даже если за ними ждёт правда.

— Нам нужна старая книга учёта, — сказал он неожиданно.

Варр, который как раз вошёл в сторожку, остановился.

— Какая ещё старая книга?

— Не та, что вы показывали альфе. Другая. До серых обложек.

Варр нахмурился.

— Откуда ты о ней знаешь?

Нэйт пожал плечом.

— Лодар говорил. Когда был жив. Сказал, раньше детей записывали не по меткам, а по матерям. Чтобы не потерять, откуда они.

Женщины замерли.

— Где она? — спросила я.

Варр провёл рукой по лицу, потом посмотрел на Нэйта.

— Если такая книга была, её могли убрать в старый архив.

— Старый архив — это где? — спросила Милада.

— Под оружейным сараем. Там сыро, половина полок сгнила. После введения серых журналов туда почти не спускались.

— Значит, идём, — сказала я.

Варр покосился на мою повязку.

— Вам бы не ходить по подвалам.

— Я уже поняла, что на этой заставе самое важное всегда лежит там, куда мне не советуют идти.

Он хотел возразить, но вокруг сидели женщины, и у каждой в глазах было имя. Не просьба даже. Требование, которое они сами ещё боялись произнести. Варр взял фонарь.

— Пять минут. И без детей.

— Нет, — сказал Нэйт.

— Нэйт.

— Я знаю, где нижняя полка. Лодар мне показывал. Без меня дольше будете искать.

Варр посмотрел на меня так, словно хотел, чтобы я проявила взрослое благоразумие. Я посмотрела на Нэйта. Он был бледен, но решителен. Для него это было не любопытство. Это была возможность открыть книгу, где дети ещё принадлежали не службе, а тем, кто их любил.

— Он пойдёт, — сказала я.

Варр раздражённо выдохнул, но спорить при женщинах не стал.

Старый архив пах сырой доской, пылью и землёй. Мы спустились по узкой лестнице под оружейный сарай: впереди Варр с фонарём, за ним Нэйт, потом я, придерживая бок, и Милада с Орианой. Остальным женщинам пришлось остаться наверху, иначе тесный подвал не выдержал бы нас всех.

Полки там действительно гнили. Старые книги стояли вперемешку с обрывками ремней, сломанными сигнальными пластинами, коробками с треснувшими печатями. Варр ругался себе под нос, вытаскивая одну связку за другой. Нэйт сразу полез к дальней стене, где нижняя полка почти касалась пола.

— Здесь, — сказал он. — Лодар говорил, с красной нитью.

Мы нашли её не сразу. Пришлось перебрать три стопки, поднять прогнившую доску, оттащить ящик с ржавыми скобами. Когда Нэйт наконец вытянул толстую книгу в потемневшей кожаной обложке, красная нить на корешке была едва видна под слоем грязи.

Он положил её на ящик.

Я открыла первую страницу, и меня пронзила простая, почти невыносимая разница.

В серой книге были столбцы: возраст, основание, срок, долг.

В этой — имена матерей.

“Олли, сын Милады из нижнего двора. Боится грозы. Слышит дальний звон перед бурей.”

Милада закрыла рот ладонью. Её плечи задрожали.

Следующая запись:

“Сая, племянница Раны. Видит следы тени у воды. Любит красные ленты. Не разлучать с вещами из дома без нужды.”

Рана наверху ждала, не зная, что внизу уже нашли её боль, записанную человеческой рукой.

Мы листали дальше. Записи были сделаны разными почерками: старшими наставниками, писцами, возможно, женщинами, которые ещё помнили прежний порядок. Там было то, что не помещалось в серые журналы: кто боится темноты, кто лучше слышит ветер, кому нельзя кричать в спину, кто начинает заикаться от громких приказов, кто делит хлеб с младшими, кто всё время спрашивает о матери.

Нэйт стоял рядом и не дышал.

Я нашла его не сразу. Листы с годами сбились, часть страниц была испачкана. Потом красноватая черта на полях привела к нужной записи.

“Нэйт, сын Миры из крепостной бельевой. Ранний зов сильный. Упрям. За младших дерётся. Мать просила передать: если будет злиться, дать ему работу руками, не запирать одного.”

Я прочитала про себя, не вслух. Но Нэйт, кажется, понял по моему лицу.

— Что там?

Я посмотрела на него.

— Твоя мать знала тебя очень хорошо.

Он резко потянул книгу к себе.

— Покажите.

Я показала пальцем строку. Он читал медленно. Губы двигались беззвучно. Когда дошёл до слов “не запирать одного”, рука его легла на страницу, закрывая запись.

— Она сказала это?

— Здесь так написано.

— Они всё равно запирали.

Голос у него стал плоским, без детской злости. Именно это было страшнее.

Милада вдруг положила ладонь ему на плечо. Нэйт напрягся, но не скинул её. Возможно, потому что она не жалела его громко. Просто стояла рядом, женщина, потерявшая своего сына, и держала руку на плече другого мальчика, которого его мать просила не оставлять одного.

— Надо вынести книгу наверх, — сказала я. — Переписать имена.

— Всю? — спросил Варр.

— Всю.

— Это займёт дни.

— Значит, начнём сегодня.

Нэйт перелистнул ещё несколько страниц и вдруг замер.

— Ильма.

Я наклонилась.