Я отвернулась к стене, чтобы не смотреть на ребёнка слишком пристально. Иногда сердце ломается не от больших речей, а от того, как маленький мальчик жалеет игрушку, подаренную женщиной, которая только что угрожала ему и его друзьям.

Астор подошёл ко мне, когда ворота закрылись за повозкой.

— Что она тебе сказала?

Я посмотрела на него и вдруг поняла, как легко было бы сейчас переложить всё на него. Рассказать, потребовать защиты, заставить выбирать вслух. Но это было бы слишком просто и слишком похоже на старую меня, которая несла тревогу мужу и ждала, что он решит, как правильно.

— Сказала, чтобы я убрала себя отсюда сама, — ответила я. — Иначе покажет тебе, почему этих детей нельзя оставлять живым сердцем стаи.

Астор не стал делать вид, что не понял угрозы.

— Живым сердцем, — повторил он.

— Да.

Он повернулся к детям у барака. Те тут же насторожились. Даже Руми, стоявший у кухни с грязной игрушкой в руках, спрятал её за спину.

— Она знает о них больше, чем должна, — сказал Астор.

— Она спросила о документах слишком быстро. Значит, знала, что они есть, или боялась, что я их найду.

— Документы Совета проходят через много рук.

— Но подарки детям она привезла не от имени Совета. От себя.

Он промолчал, и я увидела: он тоже складывает эти куски. Не так быстро, как мне хотелось бы. Не с той решимостью, которую я хотела бы видеть. Но уже складывает.

— Мне нужно вернуться в крепость, — сказал он.

Я встретила его взгляд.

— Конечно.

Он понял, что я услышала не просто сообщение, а уход.

— Не так, как ты думаешь.

— А как?

— Я должен проверить, кто получил запросы с заставы, кто изменил отчёт Лодара и почему Эвена знала о бумагах.

— И пока ты будешь проверять в крепости, здесь останется Рык, который приказал Нэйту молчать, Варр, который привык выбирать меньшее зло, дети, которые боятся новолуния, и я с семью днями, которые Совет постарается сократить.

Астор провёл ладонью по ремню у пояса. Жест был сдержанным, но знакомым. Когда он так делал, значит, приказ уже созрел, но он ещё решал, насколько жёстко его произнести.

— Я оставлю двух своих воинов.

— Для защиты или надзора?

— И того, и другого.

— Честно.

— Ты просила правды.

— Я просила её семь лет.

Он принял это молча. Не отвёл глаз, не попытался оправдаться, не сказал, что сейчас не время вспоминать наш брак. И именно поэтому старая боль вдруг поднялась снова, глухо и тяжело. Было бы легче, если бы он оставался только холодным. Холодного мужчину проще ненавидеть. Сложнее смотреть, как в нём поздно, медленно и неровно просыпается совесть.

— Ливия, — сказал он, — если Эвена решит ударить, она ударит не по мне. По тебе. Или по ним.

— Я знаю.

— Ты не знаешь рода Роут.

— Зато я знаю женщин, которые улыбаются перед залом и режут словами так, чтобы не осталось следов.

Его лицо дрогнуло. Наверное, он вспомнил наш развод. Эвену возле его плеча. Её “сочувствие”. Мою подпись под расторжением.

— Я вернусь до ночи, — сказал он.

— Не обещай того, что зависит не только от тебя.

— Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

Раньше я бы сохранила эти слова, как когда-то сохранила его “ты ждала”. Перебирала бы их в памяти, искала тепло, приписывала ему чувства, которых он не произнёс. Теперь я только кивнула.

— Делай.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом позвал двух воинов и отдал короткие распоряжения. Один должен был остаться у ворот, второй — при архиве. Варру он велел не допускать исчезновения ни одной бумаги. Рыку — временно отстраниться от работы с младшими до проверки. На этом месте двор дрогнул. Рык побагровел.

— Альфа, — сказал он, — вы отстраняете наставника по словам бывшей жены и серого щенка?

— Я отстраняю тебя до выяснения, почему в первом отчёте Лодара есть сведения, которых нет в документе Совета.

Рык открыл рот, но Варр шагнул рядом с ним.

— Выполни.

В глазах Рыка мелькнуло такое зло, что я невольно посмотрела на Нэйта. Мальчик тоже видел. И, кажется, был не удивлён.

Астор уехал через полчаса.

Его отряд поднял с двора влажную пыль, копыта стучали по камням, пока не исчезли за воротами. Я стояла у сторожки и смотрела ему вслед, не позволяя себе думать о том, вернётся ли он. На заставе оставались дела, которые не могли ждать мужского раскаяния.

Первой ко мне пришла женщина в тёмном платке.

Я увидела её у ворот через час после отъезда Астора. Она стояла рядом с возом, на котором лежали мешки с крупой и связки сухих кореньев для кухни. Невысокая, сутулая, с руками, испещрёнными следами работы. Варр говорил с ней у караульной будки, и по тому, как она всё время оглядывалась на двор, я поняла: она приехала не только с поставкой.

Когда я подошла, она прижала ладонь к груди.

— Ливия Сорн?

— Да.

Она посмотрела на Варра. Тот стоял рядом, не вмешиваясь.

— Мне сказали… — женщина запнулась. — На нижнем тракте сказали, что вы спрашиваете о серых.

— Кто сказал?

— У дорог языки длинные. Ещё сказали, что вы бывшая жена альфы и что вас за это скоро уберут.

Варр поморщился.

— Милада.

— Что? — она резко повернулась к нему. — Я сорок лет молчала, наставник. Дайте хоть раз договорить, пока меня опять не отправили считать мешки.

Имя подошло ей: Милада. В нём было что-то мягкое, но сама женщина выглядела обтёсанной жизнью до твёрдого края.

— Говорите, — сказала я.

Она долго не решалась. Потом развязала узелок у груди и достала маленькую деревянную пуговицу. Простую, детскую, с вырезанной кривой звездой.

— Моего сына звали Олли. Его отправили сюда пять лет назад. На сезон, так сказали. Потом на второй. Потом пришла бумага, что он переведён на дальний рубеж. Я попросила показать место, куда перевели. Мне сказали, что женщинам без родовой защиты туда нельзя.

Она протянула пуговицу мне.

Я не взяла сразу.

— Откуда она у вас?

— С его куртки. Вернули с вещами через год. Сказали, что он не вернулся после дозора. Даже тела не показали. Простите… — Она сжала пуговицу так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Я не знаю, зачем пришла. Наверное, услышала, что кто-то наконец спросил вслух, и ноги сами понесли.

За моей спиной кто-то остановился. Я обернулась. Нэйт стоял возле колодца с пустым ведром. Он смотрел на Миладу не с прежней грубостью, а с напряжённой осторожностью.

— Олли был маленький? — спросила я.

— Девять. Он боялся грозы и всё время ел корочки с солью. Говорили, на границе страх пройдет.

Голос её сорвался. Варр опустил глаза.

— У вас есть бумага? — спросила я.

— Копия. Старая, мятая, но есть.

Она достала сложенный лист из-за подкладки платка. Бумага была протёрта по сгибам, видно, её раскрывали много раз. Я взяла её осторожно. Напротив имени Олли стояла отметка: “не вернулся”. Подпись Совета. Печать пограничной службы. Никаких подробностей.

— Я запишу его имя, — сказала я.

Милада подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Чтобы он не был только отметкой.

Эти слова, кажется, прошли по двору быстрее ветра. К вечеру пришла вторая женщина. Потом третья.

Одна была служанкой из дальнего постоялого двора, звали её Рана, и я мысленно поморщилась от совпадения имени с болью в боку, но не сказала ничего. Она рассказывала о племяннице Сае, которую отправили после того, как девочка начала слышать звон сигнальной линии во сне. Сая оказалась той самой девочкой, которую я вывела ночью вместе с Тиром. Служанка не знала, что она здесь жива. Когда я сказала, женщина закрыла лицо руками и долго не могла заговорить.

Третья пришла уже в сумерках: высокая вдова с седой прядью у виска. Её звали Ориана. Она не плакала. Положила на стол моей сторожки три листа и сказала:

— Два сына. Один вернулся. Лучше бы мне не думать так, но иногда я думаю, что второму повезло больше.