— Здесь отчёты за последние десять лет, — сказал он. — Ранние хранятся в крепости.

— Списки серых отдельно? — спросила я.

Варр посмотрел на Астора. Тот кивнул.

Наставник достал толстую книгу в серой кожаной обложке и положил на стол. На переплёте не было названия. Только выжженный знак границы: три зубца и линия под ними. Нэйт, стоявший у двери, смотрел на книгу так, как смотрят на врага, который знает твоё имя.

Я открыла первую страницу.

Столбцы. Даты. Имена. Возраст. Род или ветвь. Основание направления. Срок службы. Отметки о продлении. Отметки о возвращении.

Всё было аккуратно.

Самое страшное часто бывает аккуратным.

Я пробежала глазами несколько строк и почувствовала, как внутри поднимается тошнотворная слабость. Семь лет. Девять лет. Одиннадцать. Двенадцать. Напротив некоторых имён стояли короткие пометки: “переведён”, “не вернулся”, “снят с учёта”, “продлён срок”. Сухие слова, под которыми скрывались детские лица.

— Где Нэйт? — спросил Астор.

Варр сам перевернул несколько страниц, нашёл нужное место и повернул книгу к нему.

Я увидела строку.

Нэйт. Возраст при направлении: девять. Основание: ранний зов крови, отсутствие родовой защиты, решение Совета о пограничном надзоре. Срок: три зимы. Отметка о продлении: до полного подчинения. Причина: нарушение сигнальной линии, гибель наставника Лодара.

Нэйт у двери шумно втянул воздух.

— Не надо читать это вслух, — сказала я.

Астор поднял глаза.

— Почему?

— Потому что он стоит здесь.

Астор будто только сейчас вспомнил, что мальчик не запись в книге. Не “серый”. Не пункт отчёта. Он живой, злой, раненый памятью и смотрит на взрослых, которые снова нашли его имя в книге наказаний.

— Нэйт, выйди, — сказал Варр.

— Нет, — ответил тот.

— Это приказ.

— Я здесь написан. Значит, могу смотреть.

Я не стала вмешиваться. В этом он был прав.

Астор перевернул страницы назад, затем вперёд. Его пальцы двигались осторожно, будто бумага могла обжечь. В какой-то миг он остановился.

— Почему здесь возраст восемь?

Варр подошёл ближе.

— После усиления закона.

— Какого усиления?

Наставник не ответил.

Я посмотрела на него, потом на Астора. Что-то в комнате изменилось. До этого момента Астор мог держаться за объяснение, что закон старый, что он только унаследовал порядок, что граница диктует жёсткие правила. Теперь в его голосе появилось настоящее непонимание — или удачно скрытое воспоминание.

— Где документ? — спросила я.

Варр молчал. Его широкое лицо стало закрытым.

— Какой документ? — сказал Астор.

— Закон, по которому возраст снизили до восьми. Он должен быть здесь. Или копия.

Варр провёл ладонью по затылку.

— Копии распоряжений Совета хранятся в нижнем ящике.

Он достал из шкафа плоский деревянный ящик, открыл его и вынул перевязанную тесьмой пачку. Бумаги были плотнее, с печатями, подписанные несколькими руками. Астор взял их сам. Первая, вторая, третья. Я видела только края строк, но уже понимала: сейчас между нами появится что-то, что нельзя будет объяснить усталостью, старым порядком или чужими решениями.

Он нашёл документ почти в середине пачки.

Печать Совета. Печать альфы. Дата — три года назад, вскоре после большого нападения на северные поселения, о котором в крепости говорили несколько зим. Тогда погибло много воинов, сгорели два пограничных склада, и Астор неделями почти не выходил из военного зала. Я помнила ту весну: запах мокрой земли, траурные ленты на воротах, женщин, ожидающих в коридорах. Помнила, как пыталась войти к нему с письмами вдов, а Валтер сказал, что альфе не до хозяйственных мелочей.

Астор читал молча.

Я подошла ближе. Он не отодвинул документ.

“В связи с возросшей угрозой северо-восточного рубежа и недостаточностью взрослого состава пограничной службы разрешить направление волчат с ранним зовом крови, не имеющих полной родовой защиты, на Серую заставу с восьми лет при подтверждении Совета и подписи альфы. Срок надзора может продлеваться до устойчивого подчинения сигнальным приказам. Снятие серой метки допускается решением Совета или личным распоряжением альфы.”

Внизу стоял росчерк Астора.

Я знала эту подпись лучше своей. Видела её на приказах, письмах, договорах, благодарностях, распоряжениях о зерне, на брачном расторжении. Чёткая линия, уверенный нажим, резкий поворот в конце.

— Твой, — сказала я.

Астор не сразу поднял голову.

— Да.

Одно слово. Без защиты. Без спора. Но мне от этого не стало легче.

— Ты говорил, закон существовал задолго до тебя.

— Он существовал.

— Но это ты сделал его таким.

— Я подписал усиление после нападения на границу.

— После нападения взрослых врагов ты отправил на рубеж ещё более маленьких детей?

Он резко посмотрел на меня.

— Тогда стая была на грани войны. Дозоры не справлялись, взрослые воины погибали, рубежи рвались один за другим. Ранний зов у серых позволял слышать тени раньше обычных стражей. Мы теряли поселения.

— И ты решил, что восьмилетние должны закрыть дыру, которую не закрыли взрослые?

— Я решил использовать все силы, которые могли спасти стаю.

— Все силы? Или самые беззащитные, потому что их матери не могли прийти в зал и сказать тебе “нет”?

Астор отложил документ на стол. Бумага легла между нами, как приговор, который наконец нашли в собственном архиве.

— Ты судишь меня из сегодняшнего утра.

— Я сужу подпись, которую ты поставил три года назад.

— Ты не видела той весны.

— Я жила в той же крепости, Астор. Я видела вдов под дверями. Видела списки погибших. Видела, как Валтер разворачивал женщин обратно, потому что “альфа занят войной”. И я помню, как приносила тебе письма из южных поселений, а ты говорил, что Совет разберёт их позже.

Он молчал.

— Позже, — повторила я. — Как удобно это слово для тех, кто сидит за стенами. Дети подождут. Вдовы подождут. Слабые ветви подождут. Только граница не ждёт, поэтому туда можно бросить тех, кто не сможет возразить.

Нэйт у двери вдруг сказал:

— Мне было девять.

Мы оба повернулись к нему.

Он стоял ровно, но лицо у него стало серым.

— Не восемь. Девять. Мама сказала, что три зимы быстро пройдут. Она плакала, когда думала, что я сплю. А потом мне сказали, что если буду слушаться, меня вернут. Я слушался. Сначала.

В комнате никто не двигался.

— Потом Ильму привезли, — продолжил он. — Она говорила тогда. Много. Всё спрашивала, когда за ней приедут. Руми плакал по ночам. Тир мочился от страха, и рыжий наставник заставлял его стирать одеяло в ледяной воде. А вы в книгах пишете “надзор”.

— Нэйт, — Варр произнёс его имя глухо.

— Что? Нельзя? — мальчик повернулся к нему. — При альфе нельзя говорить, как оно было? Тогда зачем он приехал?

Астор слушал. И, может быть, впервые не перебивал. Только лицо его становилось всё более чужим. Не холодным, нет. Человек, который привык считать себя опорой, вдруг увидел, что под этой опорой лежали дети.

— Я не знал о ледяной воде, — сказал он.

Нэйт усмехнулся.

— Конечно. Вы же не в книге об этом читали.

Я закрыла серую книгу. Резкий хлопок заставил всех вздрогнуть.

— Вот поэтому я останусь.

Астор перевёл взгляд на меня.

— Нет.

— Да.

— Ты не можешь оставаться здесь без статуса.

— Тогда дай мне статус.

Слова вырвались сами. Астор нахмурился. Варр смотрел так, словно я только что предложила поджечь архив. Нэйт тоже уставился на меня, забыв на миг о своей злости.

Я сама не знала, что именно хочу сказать, пока не произнесла вслух:

— Назначь меня наблюдателем от дома Сорн при Серой заставе. Временным. На семь дней. Без права вмешиваться в оборону, если тебе так спокойнее. Но с правом видеть списки, говорить с детьми и фиксировать нарушения.

— Дом Сорн не имеет такого права.