— Въезжайте. Но если приехали жалеть серых, лучше разворачивайтесь сейчас. Жалость здесь портится быстрее хлеба.

Ворота закрылись за мной с тяжёлым стуком.

Внутри застава оказалась ещё мрачнее, чем снаружи. Узкий двор, утоптанная земля, колодец, навес для дров, длинный барак, оружейный сарай, низкое здание кухни. У стены стояли дети.

Именно дети.

Сколько бы Астор ни называл их волчатами с ранним зовом, сколько бы Совет ни говорил о долге, моё зрение не желало подчиняться их словам. Передо мной были мальчики и девочки разного возраста: от совсем маленьких, лет семи, до подростков, уже вытянувшихся, но всё ещё слишком худых для взрослых обязанностей. На многих висели серые куртки, у некоторых рукава были подшиты грубой ниткой. Почти у всех на запястьях виднелись метки.

Они не бросились смотреть на меня. Не зашептались весело, как дети при виде чужого человека. Они оценивали. Молча, быстро, взросло. Кто с угрозой, кто с равнодушием, кто с таким пустым лицом, что от него становилось тяжелее, чем от плача.

У колодца девочка лет девяти тянула ведро. Ведро было для неё велико, вода плескалась через край, руки дрожали от напряжения. Рядом стоял мальчик помладше и держал под мышкой обломок деревянной игрушки — кажется, волка с отломанной лапой. Он смотрел на меня из-под спутанных волос и прижимал игрушку к груди так, словно она могла защитить его лучше стен.

— Ильма, ведро ниже, — крикнул Варр.

Девочка вздрогнула, но не ответила. Только перехватила верёвку.

— Она не говорит? — спросила я.

Варр бросил на меня короткий взгляд.

— Говорила раньше.

Больше он ничего не объяснил.

Мальчик с игрушкой отступил за колодец, когда я посмотрела на него.

— Это Руми? — спросила я, вспоминая имена из плана, который ещё вчера был для меня не планом, а чужой жизнью, о которой я не знала.

Варр прищурился.

— Кто вам назвал это имя?

Я не стала отвечать. Если Дарена предупреждала, что Нэйт может укусить за лишние слова, то остальных детей тоже не следовало подставлять чужой откровенностью.

— Где Нэйт?

Наставник указал на дальний участок стены.

— Там.

Я увидела его не сразу. Он сидел на деревянном настиле у внутреннего ограждения и чинил связку железных колец, пропуская через них кожаный ремень. На щеке всё ещё темнела царапина, волосы были влажными после умывания, левая рука перевязана выше метки. Он работал с ожесточённой сосредоточенностью, словно каждое кольцо было врагом, которого нужно победить.

Когда я подошла ближе, он не поднял головы.

— Уезжайте, — сказал он.

Голос был хриплым, но уже не таким сорванным, как в зале.

— Ты даже не посмотрел, кто пришёл.

— Я знаю. Бывшая жена альфы.

Слово “бывшая” он произнёс без жалости и без злорадства. Просто как факт, который делал меня ещё менее полезной.

— Ливия, — сказала я.

Теперь он поднял глаза. В них не было благодарности. Только злость, недоверие и усталость ребёнка, который вчера рискнул последней надеждой, а сегодня уже решил, что зря.

— Вам чего надо, Ливия?

Варр сделал движение, будто хотел вмешаться, но я остановила его взглядом. Нэйт имел право на грубость. После того, что я видела, он, возможно, имел право на куда большее.

— Ты просил не отдавать тебя обратно.

— Уже отдали.

— Я приехала.

Он усмехнулся. Детская усмешка не должна быть такой горькой.

— Поздравляю. Посмотрели? Теперь можете уехать и всем рассказывать, какая вы смелая.

Рядом с нами кто-то из детей замер, прислушиваясь. Варр стоял в нескольких шагах. Я чувствовала: каждый мой ответ здесь будет весить больше, чем вежливые слова в крепости. Дети на заставе не верили обещаниям, потому что обещаниями их кормили вместо правды.

Я присела на корточки, чтобы не нависать над Нэйтом. Земля была влажной, подол сразу испачкался. Он заметил это и скривился, словно решил: сейчас я отпряну. Я не отпрянула.

— Я не знаю, что могу сделать, — сказала я. — Пока не знаю. Но я решила увидеть место, куда тебя вернули.

Он перестал чинить ремень.

— Альфа разрешил?

— Нет.

Это его заинтересовало. Не смягчило, но заинтересовало.

— Тогда вас накажут.

— Скорее всего.

— И вы всё равно приехали?

— Да.

Нэйт смотрел на меня с подозрением, которое не исчезало, но уже меняло форму. Он пытался понять, где подвох. Я не винила его. На его месте я бы тоже искала.

— Зачем?

Я могла бы сказать: потому что ты ребёнок. Потому что я не могу забыть твои слова. Потому что сегодня у меня отняли всё, кроме способности выбирать. Но для него это прозвучало бы красивыми взрослыми фразами, а он, кажется, ненавидел красивые фразы.

— Потому что ты назвал своё имя, — ответила я. — А имена нельзя бросать на полу зала.

Он моргнул. Быстро, зло, как будто я ударила не туда, куда он ждал.

— Моё имя здесь никому не нужно.

— Мне нужно.

— Вам назавтра другое найдётся.

— Может быть. Но сегодня я здесь из-за твоего.

На несколько секунд между нами повисло молчание. Потом Нэйт снова опустил взгляд к ремню.

— Вы всё равно уедете. Все уезжают.

— Возможно.

— Значит, не обещайте.

— Хорошо. Не буду.

Он не ожидал такого ответа. Взрослые, наверное, часто спорили с ним, убеждали, требовали поверить. Я решила не требовать того, чего ещё не заслужила.

— Нэйт, — позвал Варр. — Хватит разговоров. Кольца к обеду должны быть на стене.

Мальчик встал. Он был худым, но держался прямо, с напряжённой гордостью. Левая рука, где была метка, плохо слушалась после перевязки, и он спрятал её под край куртки.

— Я покажу госпоже двор, — сказал Варр. — Чтобы её жалость быстрее прошла.

Нэйт поднял на него глаза.

— Жалость тут не ходит. Её за воротами съедают.

Варр ничего не ответил. Я не поняла, был ли это вызов, привычная грубость или правда, которую здесь повторяли вместо приветствия.

Следующие часы стали для меня тяжёлым уроком.

Я видела, как дети носили воду, складывали дрова, чинили ограждения, чистили сигнальные колокольцы, перебирали камни для внешней линии. Старшие подростки тренировались с деревянными копьями. Младшие учились распознавать следы на влажной земле: заячий, лисий, волчий, чужой. При каждом “чужом” лица наставников становились жёстче, и дети выпрямлялись, как перед ударом.

Ильма весь день не произнесла ни слова. Девочка с тонкими косами, в серой куртке, с меткой на узком запястье. Она выполняла поручения точно, без возражений, но стоило кому-то повысить голос, её пальцы начинали искать край рукава. Один раз Руми споткнулся у дровяного навеса, и она оказалась рядом раньше взрослого: подняла его, отряхнула колени, поправила на груди обломок деревянного волка. Он обнял игрушку сильнее и посмотрел на меня.

— Это твой? — спросила я, когда Варр отошёл к воротам.

Руми спрятался за Ильму.

— Я не заберу, — сказала я.

Он высунул половину лица из-за её плеча.

— Все говорят так перед тем, как забрать.

Я не нашлась что ответить сразу. Взрослая женщина, семь лет прожившая в крепости альфы, бывшая жена, которой хватило дерзости спорить с Советом, стояла перед маленьким мальчиком и понимала, что простые слова здесь ничего не стоят.

— Тогда держи крепче, — сказала я наконец.

Руми послушно сжал игрушку обеими руками.

— Его зовут Клык, — сообщил он после паузы. — Только у него клык отломался.

— Значит, он выжил после боя.

Мальчик посмотрел на деревянного волка с новым вниманием, словно эта мысль ему понравилась, но признавать это при мне он не собирался. Ильма тронула его за плечо и увела к кухне.

У обеда мне выдали миску густой похлёбки из общего котла и кусок грубого хлеба. Варр наблюдал, стану ли я есть вместе со всеми. Я села на край длинной лавки во дворе. Рядом дети притихли. Нэйт сидел через два места и делал вид, что меня нет. Руми ел быстро, прижимая локтем Клыка. Ильма разломила свой хлеб пополам и незаметно отдала меньшую часть мальчику лет семи, который пытался скрыть, что ему не хватило.