Она читала доску дольше, чем требовали три меловых строки, — как читают договор.

— В чём разница между «позже» и «иначе»? — спросила она у Тевра.

— В медяке, — честно ответил Тевр. — На «иначе» ещё никто не вносил. Загадочная строка. Держу для полноты.

Адалис достала монету. Подержала её над жестянкой — та на миг замолчала — и опустила.

— «Иначе».

— Основание? — деловито спросил Тевр, занося пометку мелом.

— Обыкновенно я права.

Она наклонила голову — всему двору сразу, как одному человеку, — и пошла прочь той же походкой: идёт — не смотрит. Двор выдохнул, загудел — у столика уже спорили, что знает рыжая и почём это знание.

Поставила она, если разобраться, ни на что: доска-то — без заголовка. Дом Кер не врёт. Дом Кер формулирует.

К доске тем временем прибивало народ со всей академии: перемена кончалась, от столовой шли густо, и толпа сгрудилась уже в четыре спины. Айру притиснуло — привычно, по-рыночному: локоть слева, короб справа, чьё-то «да не толкайся ты» через голову. В такой толчее тепло: весна весной, а люди греют — дыханием, боками, самой толкотнёй.

Справа не грело.

Она заметила это раньше, чем поняла, что замечает: как ловишь сквозняк — не умом, кожей. Справа, вплотную, стоял человек в рабочей куртке, из хозяйственных, — плечо к плечу, ближе, чем стоят незнакомые. От плеча не шло ничего. Ни тепла, ни дыхания на щеке. Рядом с ней стояла прорубь ростом с человека, и пальцы левой уже стыли — раньше, чем она успела понять почему. Перо у рёбер осталось тёплым: холод шёл не оттуда.

Айра повернула голову.

Он уже смотрел на неё. Серолицый — утренний, с хозяйственного двора: тот, что зацепил её ведром и извинился в землю. Смотрел прямо, не мигая: так смотрят люди, на которых давно никто не смотрел.

Толпа качнулась, между ними вклинилась чья-то спина. Айра подалась следом, локтем, — но когда спина прошла, человека не было. Только у доски всё спорили, в срок или позже, и мел на приступке был тёплый от чужих пальцев.

Глава 8. Прилетели

Сразу после утреннего колокола академии велели не расходиться.

Велели без объяснений — а значит, объяснения двор сочинил сам, пока строился: жалованье пересчитают, столовую закроют, кого-то женят. На «женят» сошлось большинство: доска у столовой стояла всем на виду, и три меловые строки — «в срок», «позже», «иначе» — читались теперь как программа торжеств.

Женят, к слову, по общему мнению — лектора Эйна. Как, почему и зачем — никто толком объяснить не смог. Женят и всё тут.

Айра встала с краю, где стоят люди, которым ничего не надо. Тай пристроилась рядом и приподнималась на носках через два вдоха на третий.

— Может, каникулы дадут, — предположила она без всякой надежды. — Ну а вдруг. Должно же и у нас что-то случаться хорошее.

Ха.

На крыльцо учебной части вышел куратор Отт.

Вышел он, как выходил всюду: не спеша, с лицом человека, которого оторвали от важного дела ради дела не такого важного. В руках у него был лист — один, с печатью, — и по тому, как он его нёс, стало ясно: сейчас будет не про каникулы.

— Решением Совета, — начал Отт голосом, которым оглашают расписания, — впредь до возвращения ректора попечение дома Кер, установленное над академией, распространяется на управление оною.

Двор притих. Где-то в задних рядах шелестнуло «чего-чего оною?» — и стихло само.

— Распоряжения дома Кер, — читал Отт, — надлежит исполнять наравне с ректорскими. Учебная часть остаётся в своём ведении. Прочее — в ведении дома.

Прочее. Хорошее слово. В «прочее» помещается всё, что ходит, лежит и дышит.

Айра слушала, как слушала всегда, — лицом «мне ничего не надо», — а внутри работал счёт. Дом Кер и так уже неделю переписывал академию: вещи, кошек, работников, ложки. Теперь у переписи выросла подпись. Сегодня они считают ложки. Завтра кто-нибудь аккуратный сверит списки людей — все ли на месте, все ли те, — а она в этих стенах жила на чужом Знаке.

Рука сама нашла сквозь подкладку перо. Тёплое. Жив и помнит — больше перо ничего сказать не умело. Знает ли он, что его академию сегодня утром переписали на другой дом, — об этом у пера спрашивать было бесполезно.

Альена Кер не пришла. Ей и незачем было приходить: зачем идти туда, где уже всё твоё. Вместо неё по правую руку от крыльца стояли двое людей дома — в тёмно-зелёном сукне, неподвижно, как стоят вещи.

А с юга, из-за крыш, шло хлопанье.

Оно шло уже с минуту — мягкое, множественное, — и двор его не слушал: мало ли что хлопает весной. Первым обернулся старший с хозяйственного двора. За ним — стражники у ворот, оба разом. Потом какой-то конюх начал, не оборачиваясь, тихо пятиться к конюшне.

— Птицы, что ли? — сказали в толпе, задирая головы.

— Бельё сорвало, — предположили рядом. — Вон, полощется.

Старший с хозяйственного двора посмотрел на юг ещё секунду. Лицо у него сделалось, как у человека, который очень надеялся дожить до старости без этого.

— Боги милостивые. Это книги, — сказал он негромко. И сразу во весь голос: — ЭТО КНИГИ! БЕГИТЕ!

Из-за южной крыши поднялась стая.

Издали она и правда была как бельё, сорванное с верёвки всем разом: хлопало, полоскалось, шло широким неровным клином. Вблизи бельё оказалось с корешками. Летели они по-разному, каждая на свой лад: мелочь шла юрко, зигзагами, толстые тома заходили издали и тяжело, как гуси, — и от одного такого захода расступалась целая четверть двора. Пахнуло старой бумагой и архивной пылью — целой библиотекой, вышедшей подышать. Тень прошла по снегу вся разом, двор, только что выучивший слово «оною», мгновенно выучил слово «ложись», — и стая упала.

Дальше всё случилось быстро и жестоко.

Двоих — конюха, не добежавшего до конюшни, и кого-то долговязого в форменном плаще — подняли. Не растерзали, не уронили: подняли деловито, втроём на брата, как своё, и понесли за крыши. Конюха двор пытался отбить: вцепились втроём же, тянули к земле всерьёз, как перетягивают воз из грязи. Двор проиграл. Выиграл один сапог — и остался стоять с ним, не зная, куда теперь его девать. Форменный сопротивляться не стал, только придерживал шапку — рука не смирилась раньше хозяина.

Ещё нескольких сбили с ног и били — корешками, наотмашь, по-хозяйски, — пока один из них, зажатый между «Трудами по началам» и чем-то толстым в телячьей коже, не сообразил. Он раскрыл то, что было ближе, и начал читать. Вслух. С середины, судорожно, дрожащим голосом — про нормы отпуска овса. Книга над ним замерла. Послушала. И осела рядом, сытая.

— ЧИТАЙТЕ! — заорали из-под соседней свалки, вычислив науку. — ОНИ ЗАТИХАЮТ!

— Не вздумай! — рявкнул старший, вжимая в землю какого-то первокурсника. — Начнёшь — не отпустят! Падай и не читай!

Науки, как всегда, оказалось две, и обе орали друг на друга поверх свалки.

— Не беги! — доорал старший вдогонку кому-то резвому. — Бегущих они!..

Резвого мягко, почти бережно сбили в сугроб.

— …любят, — закончил старший уже для себя.

Кто-то из адептов — городских, гордых — попробовал по-учёному. Второкурсник поднялся на одно колено, встал в дуэльную стойку и начал плести заслон: узор занялся, налился, почти встал…

— Не колдуй! — рявкнули с трёх сторон разом.

Книга смахнула недоплетённый узор корешком, как смахивают крошки со стола, и добавила по пальцам. Второкурсник сел обратно в снег.

— Оно же почти получилось, — сказал он снегу, с обидой.

— Все так начинали, — утешили его из-под ближайшего укрытия.

Остальным доставалось по мелочи: покусывали, попинывали, оставляли синяки и ссадины. Книга среднего размера пикировала, прихватывала переплётом за что придётся — за рукав, за ухо, за хлястик — и шла на второй круг. Маленькая злая книжица, в ладонь размером, в одиночку гоняла по двору троих взрослых мужчин — и по тому, как она срезала углы, было видно: не в первый раз. Двор осел на землю послойно, накрывшись кто чем: Тевр — собой поверх жестянки, Юст — «Положением», держа его над головой, как щит. У поленницы, не ложась, деловито отмахивался снятым ремнём кто-то из старшекурсников — по экономным, без замаха, движениям читался человек, встречающий эту весну не первой.