Айра составляла у крыльца собственный счёт этому утру. Убыток: сани, чалая и весь прокорм с хозяйством. Прибыток: легенда о благородных людях в масках — и мосол псу. Разница выходила не в их пользу, но с какой стороны посмотреть: за легенду в столице, пожалуй, дали бы дороже, чем за овёс.

Ректор подошёл и встал рядом — так, что между ними остался локоть, а чужие остались снаружи.

— Если вам интересно мнение оценщика, — начала Айра вполголоса, — то работали двое. В первый раз. Ушли в просёлок, шагом. К полудню можно догнать пешком, к обеду — вернуть сани и двух дураков в придачу.

— Мнение оценщика мне интересно всегда. Можно и догнать. Ещё можно опоздать на суд, объясняя местному старосте, откуда у адептки первого курса такие познания в санном следе.

— Я и говорю. — Айра посмотрела на просёлок. Просёлок лежал белый, наглый и совершенно читаемый. — Дёшево уходят.

— Запишите в убытки зимы. — Это он договорил уже на ходу, отворачиваясь к возкам. — Строка всё равно длинная.

* * *

Обоз тронулся через час — без саней, без чалой и без завтрака, о чём промолчали все — настолько громко, что лошади прядали ушами.

Довольствие они потеряли целиком, и в этом была своя красота. Айра успела посмотреть, как его грузили под гору: по накладной, по счёту, мешок к мешку. Человек из хозяйственной части академии пересчитал всё трижды и добился, чтобы сошлось. Оно и сошлось. И уехало в просёлок — всё разом, до последней учтённой свечки. Первый раз в её жизни учёт сработал безупречно: теперь было в точности известно, чего именно у них больше нет.

Ехали все в одном возке — второй с утра хромал на левый полоз, — и утрату Никандр переносил по-своему. Он перечислял.

— Овса четыре мешка, — говорил он в пространство, глядя на зимние поля. — Муки два. Сала пуд. Свечей три связки. Котёл. Топор. Верёвка смоленая, новая… — Он прикрыл глаза, сверяясь с чем-то внутри. — И утварь по мелочи.

К перу он не потянулся ни разу. Перо у него было — торчало из дорожного прибора, очиненное, праздное, — но куратор диктовал воздуху, и воздух, надо полагать, записывал. Выходило образцово: первый на её памяти документ, который существовал целиком устно — и всё равно был нуднее покойника.

— Утварь, — повторила Айра.

— Утварь, — подтвердил куратор.

— И куда нам было столько? Дороги три дня.

— На артель и дурную погоду. Меньше хозяйственная часть выдавать не умеет.

Она посмотрела на свои колени. На коленях у неё лежал «Свод описаний утвари», часть первая, — том, выданный Вереном в дорогу как то, что не жалко, если промокнет. Из мешка Тай она выудила его ещё вчера, а завязку перевязала сама — узел, что скрывать, держал хуже. Сто девять страниц одного только предисловия о пользе правильных названий. Вся утварь обоза уехала в просёлок — остались одни описания.

Верен, ты был прав. Успокаивает.

Есть хотелось со вчерашнего вечера, а всерьёз — с той минуты, как их завтрак стал чужой добычей. На втором часу дороги Айра наконец сделала то, что полагалось сделать сразу: вытащила из-под ног мешок Тай.

Мешок был тёртый, дорожный, из невозмутимых. Тай собирала его сама, с наставлениями каждому свёртку.

Сухари. Сало — шматом, в тряпице. Соль в берестянке, лук. Огниво с трутом и сушёные яблоки от Тевра — упаковано по-хозяйски. Две свечи. Айра выкладывала это на тряпицу. В возке стало тихо. Смотрели на сало.

— Куда столько на три дня? — вернул вопрос Никандр.

— Так объявила соседка: запас — на три дня и одну осаду.

— Какую именно?

Айра пожала плечами:

— Благородную, я думаю.

Осада пришла на второй день. В валенках и с мосолом.

— Запасливее хозяйственной части, — заметил куратор.

— Моя соседка не верит еде, которую считал человек, который с ней не едет. До сегодняшнего утра я думала, что это причуда.

Резала она на томе Верена — поверх тряпицы, разумеется, но всё-таки на томе: другой твёрдой и гладкой поверхности в возке не нашлось. Так книга об утвари впервые в жизни поработала утварью. Верену об этом знать было не обязательно. Список того, о чём она никому не расскажет, пополнился и закрылся.

Сало легло на сухари, лук — на сало. Первым получил ректор — потому что сидел напротив и потому что так было надо. Принял он это как принимал всё, с достоинством человека, которому случалось обедать и хуже, — и лук взял тоже. Лук. Айра молча записала это в достижения зимы. Куратор от своей доли отказался было — вежливо, как хирург, — поймал взгляд Айры, оценил перспективы и взял. Возчикам передали на облучок. Оттуда донеслось сперва недоверчивое молчание, потом прочувствованное мычание, и лишь потом — спасибо.

А в сердцевине мешка, между свечами, лежал тугой отдельный узелок.

Корица.

«Не открывай до второго дня», — велела Тай. Что делать во второй — она тоже сказала.

Шёл второй день. День-в-день.

Айра развязала узелок — над возком, над салом и сухарями, над всей их ограбленной процессией поплыл рыжий тёплый запах, которому здесь было совершенно нечего делать, — и понюхала, как велено. Мороз против корицы не мог ничего — проверено было ещё в академии, тёплой комнатой, кружкой в чужих руках.

Больше ничего делать было не надо. Она и не делала. Сидела с узелком в ладонях, смотрела на зимние поля и дышала.

— Пахнет, — с уважением донеслось с облучка.

— Это со мной. — Айра завязала узелок — до третьего дня. Про третий день у Тай указаний не было, но у запасливых людей всё делится на разы.

* * *

К полднику, у корчмы на развилке, выяснилось, что легенда едет быстрее обоза.

Корчма была из тех, что кормят весь тракт и знают всё раньше всех. Пироги со вчерашней требухой там продавала женщина с голосом глашатая и памятью летописца, и пока обоз брал горячего, она успела дважды пересказать соседям свежайшую новость: нынче ночью на «Тихом углу» благородные бандиты взяли обоз Совета. Сведения были верные — от мельникова работника, а тот врать не станет: заикается.

Выходило красиво. Их была дюжина, в масках, при атамане — атамана звали не то Ворон, не то Ворона, тут летопись расходилась, — и на вороных конях. Стражу они связали шёлковым шнуром. Шёлковое, говорят, было и обращение. Из награбленного тут же, не отходя, одарили погорельца — а погорелец на радостях запил, оттого его никто и не видел. Атаман же оставил на воротах грамоту с печатью: не серчайте, люди добрые, всё по справедливости — сперва богатые, после бедные, никого не обойдём.

— Всех, — со значением повторила корчмарка, — никого не обойдут. Люди с понятием.

Шёлковый шнур Айра оценила по-скупщицки: одна закладка такого стоила дороже всего их овса. Вложили больше, чем взяли.

Обоз Совета — тот самый, ограбленный, — стоял в это время посреди корчмы и ел пироги. Узнан он не был: в легенде обоз давно уехал, весь в шелках и слезах благодарности. Корчмарка оглядела их казённые тулупы, вздохнула и подвинула ректору тарелку с надтреснутыми пирогами, что шли мимо цены:

— Кушайте, служивые. Вам по тракту ещё ехать, а там нынче — сами слыхали.

— Будем осторожны, — не моргнув, отозвался ректор.

— А маски у них, говорят, шёлковые! — восхищённо влез молодой возчик, забыв, чей овёс уехал. Старший посмотрел на племянника долго, как на сани.

Айра прожевала пирог.

Дюжина. На вороных. С грамотой. А было: двое, наша чалая и мосол. Расти, легенда — за ночь поднялась вшестеро, к столице будешь с гору.

Старший, наслушавшись всего этого — и корчмарки, и родного племянника, — побагровел и открыл было рот: восстановить истину, в которой ему принадлежала лучшая роль пострадавшего. Но Никандр, не поворачивая головы, уронил:

— Не надо.

— Дак ведь врёт же!

— Врёт, — согласился куратор. — Складно, бесплатно и в нашу пользу: обоз, который ограбила дюжина конных, ехал с достойной охраной. Обоз, который обнесли двое пеших, вопросов вызывает больше. — Он аккуратно доел пирог. — Пусть рассказывают.