Annotation

С медяками у Айры порядок. Непорядок с кошельками: в карманах откуда-то завелись два чужих, и думать о них она себе запретила — в суд следовало приехать человеком с чистыми мыслями. Хотя бы мыслями.

Сам суд пережили легко. Дорогу — хуже: за четыре дня у обоза украли сани, возок и ещё один возок. Столица — место честное: тут не рассказывают сказок про атаманов в масках, тут просто берут.

Домой, в академию, Айра возвращалась выдохнуть. Зря: следом въехала опека — дом Кер, безупречные папки, «Я полагаю, начнём с описи». У новой хозяйки на всё есть бумага. Есть и брачная: дому нужен жених. Жених — ректор. А среди условий, мелким почерком, — приложение по одной адептке.

Тем временем в дне пути от академии объявился покойник. Человек как человек: умер восемь лет назад, бумаги в полном порядке — только вот его недавно видели. Живым. Академия уже дала делу имя: живой мертвец. Айра, которая сама живёт под именем мертвеца, шутку оценила.

Красть вещи она умеет. Людей — пока не пробовала.

Григорий Павленко

Глава 1. Сани

Глава 2. Столица

Глава 3. Помост

Глава 4. Слово

Глава 5. Медяк

Глава 6. Кисель

Глава 7. Невеста

Глава 8. Прилетели

Глава 9. Прорубь

Конец ознакомительного фрагмента.

Григорий Павленко

Живой мертвец

Глава 1. Сани

Сани у них украли на второй день пути.

Не в первый — в первый день, видимо, было нельзя. В первый день обоз куратора Совета выезжал из-под горы при двух гербах, при напутственной строфе каменного стража и при стольких провожающих взглядах, что красть у него было бы всё равно что красть с помоста на ярмарке. А вот на второй, на постоялом дворе с гордым именем «Тихий угол», где оба возка при гербах стояли в темноте у крыльца, а сани с довольствием — под навесом у конюшни, воровская жизнь тракта взяла своё.

Айра узнала об этом так, как узнают о любой беде в дороге: по крику. Кричали громко — с расчётом, что беда устыдится и вернёт всё на место.

— Сани! — орал во дворе старший возчик. — Сани где?!

Сани были нигде. Это она поняла ещё с лестницы, по особой пустоте в голосе. Так кричат не «куда поставили», так кричат «всё».

Двор встретил её холодом до слёз, запахом конюшни, дыма и навоза — и толпой из четырёх человек вокруг пустого места под навесом. Пустое место было красноречивое: примятый снег, клок сена, обрезанный гуж. Крайним стоял хозяин двора — в накинутом тулупе поверх исподнего, с полотенцем через плечо, забытым с вечера, — и держал оборону:

— Двор у меня честный! Пятнадцать лет двор держу — при мне гвоздя не пропадало! Это не двор. Это тракт.

— А тракт чей? — мрачно спросил старший.

— А тракт ничей. На то и тракт.

Логика была крепкая, как здешний забор, — то есть с дырой у дальнего угла, куда и уходил санный след.

Айра прошла вдоль следа, пока мужчины делили вину. Шла она скучно, руки в рукава, лицом изображая, что ей просто не стоится на месте с мороза, — а глаза работали. Глазам с утра ещё не объяснили, что их хозяйка теперь адептка. Глаза жили как жили.

След читался, как читается крупная вывеска.

Полозья ушли не на тракт — на просёлок, к лесу. Гружёные ушли: борозда глубокая, с чётким краем. Лошадь вели в поводу, и вели скверно — она дважды рыскнула, её дважды дёргали. У навеса натоптано двумя парами ног: одни сапоги с подковкой на каблуке, вторые — валенки, подшитые кожей, левый след глубже, человек припадал на правую ногу или просто нёс всё тяжёлое на левом плече. Гуж не развязали — обрезали, хотя узел был дорожный, простой, его развязал бы и ребёнок. У столба ворот — свежая щепа: зацепили полозом, вписываясь в проём, через который до них как-то проезжали все.

А у конуры, натянув цепь до звона, сидел здоровенный лохматый пёс и смотрел на всех честнейшими глазами. Перед ним лежал мосол размером с его совесть. Мосол был не отсюда: кость свежая, рубленая, с мясным краем — такими на постоялых дворах не разбрасываются.

Вот и вся стоимость твоей службы, приятель. Один мосол. Даже торговаться не пришлось.

Пёс поймал её взгляд и на всякий случай лёг на кость целиком.

Можно было нырнуть, посмотреть по-своему: глубже снега не врёт никто. Айра себе отказала — двор чужой, на крыльце куратор Совета, а нырять при зрителях значит расписаться на воротах. Работаем глазами, как до академии.

Дальше двор читался одним словом, и слово выходило обидное: любители. Она убрала его подальше: случая не будет.

На крыльце, застёгнутый на всё и невозмутимый, как утренний мороз, стоял куратор Никандр Валь-Т. След он оглядел раньше — теперь смотрел на людей, и понять по нему можно было одно: ему всё понятно. Куратор Совета. Столица — в дне дороги. Первокурсница, читающая санный след, как приказчик — накладную, была бы сейчас самой заметной вещью на этом дворе.

Айра сгорбилась, спрятала нос в воротник и вернулась к крыльцу: прогулялась, замёрзла, ничего не поняла.

Ректор вышел во двор последним — одетый, собранный, со своей всегдашней манерой поспевать к развязке и стоять так, будто именно её он и планировал. Оглядел навес. Оглядел след. Оглядел хозяина, на котором полотенце висело уже как приговор.

— Ларец на месте. Довольствие — нет. У здешних воров здоровые представления о ценностях.

— Ваша милость! — Хозяин прижал руки к груди, отчего полотенце соскользнуло, и он подхватил его на лету, как знамя. — Пятнадцать лет! Да чтоб у меня… Да у меня сроду…

— Пятнадцать лет, — подсказал ректор. — Вы говорили. Дважды.

— Это не наши! — Хозяин наконец нашёл виноватых и воспрянул. — Это, ваша милость, они. Благородные.

Пауза случилась общая. Даже пёс перестал грызть.

— Кто? — спросил ректор.

— Благородные бандиты. — Хозяин выговорил это с почтением, с каким в приличных домах поминают покойных родственников. — Они у нас по тракту с осени. Артель такая. Грабят, стало быть, богатых, чтобы потом грабить бедных.

Двор задумался.

— Чтобы — что? — уточнил Никандр вежливо.

— Ну а как же. — Хозяин поглядел на него с жалостью и взялся объяснять устройство мира. — Сперва богатых. А после уж, значит, и до бедных черёд дойдёт. Всё по порядку, всё по справедливости. Благородные ж люди.

Не смейся. Ты адептка Сол, ты едешь на суд, тебе смеяться нельзя. Улыбаться тоже. Стой скучно.

Стоять скучно было трудно. Никандр помолчал — чуть дольше, чем требовала вежливость: она почти слышала, как у него внутри это переворачивается с боку на бок.

— Стройная мысль, — признал он. — В Совете за такую формулировку платят жалованье.

— Во-от! — обрадовался хозяин. — И я говорю: люди с понятием. Абы кого они не трогают. Вон, третьего дня у мельника ничего не взяли. Побрезговали. А у вас — сани! Цельные сани! — Он повёл рукой, и гордости в этом жесте было не спрятать. — Это, стало быть, оценили. Это уважение.

— Нас ограбили из уважения, — повторил ректор. — Буду знать, что ответить Совету, когда спросят, куда делся овёс.

Старший всё это время стоял над обрезанным гужом и мял шапку. Старшим он был над обозом — с утра на треть меньшим, — считая племянника и лошадей, и звание нёс, как герб. Его Айра узнала ещё при погрузке — тот самый, что вёз её из города на гору и высадил за сто шагов до ворот: учёная боязнь стихов. Вчерашнюю напутственную строфу он пережидал за собственной лошадью — лошадь, тоже учёная, пережидала за ним. По лицу его ходили большие мысли. Наконец они сложились:

— Я ж говорил, — горько подытожил он. — Колёса надо ставить. Каждую зиму говорю. Были б колёса — они б час с полозьями возились, перекладывали. А сани что. Сани сами едут. Сани красть — одно удовольствие, я б сам крал.

— Себе скажи спасибо, что не начал, — отозвался хозяин, и они заспорили о преступной лёгкости полозьев вообще.