— Стучали?

— Дважды. — Второй, помолчав, добавил с сомнением: — А там точно кто-то есть?

— Ждёте?

— Ждём.

— Значит, всё по табличке.

Она кивнула им и пошла дальше. Наждак за дверью не сбился ни на такт. В лекарской Серака больше не держали — уже хорошо.

Мимо лекарской она и прошла — нарочно, крюком к крюку. Чашка стояла, где оставлена: обычная, из столовой, простоявшая на подоконнике всю её столицу. Айра сняла её и понесла вниз.

— Отработала, — уведомила она чашку по дороге. — Кому ставили, тот дошёл. Живёт при хозяйственном дворе. Ищи его теперь.

В столовой чашка ушла в общую стопку — неотличимая, безымянная. Лучший вид службы.

* * *

Новую власть Айра увидела после полудня — и услышала раньше, чем увидела.

По галерее хозяйственного крыла шла процессия. Впереди — Альена Кер, в сером, с теми же папками перед собой — только несли их теперь не в чужой зал, а по своему коридору. За ней — магистр Ольдер, старший по ревизиям, с охапкой разграфлённых листов и с лицом человека, у которого однажды уже горел шкаф и который чувствует, что это было не в последний раз: опись, которую всю жизнь вёл он, теперь вели им. А замыкал шествие Юст — и вот Юст единственный из всех шёл счастливым. Под мышкой он нёс «Положение об академии» — своё собственное, истрёпанное, с закладками, — и нёс его так, как несут хоругвь.

— Пункт третий, — говорил он на ходу, с наслаждением. — Раздел о переучёте. Его никто никогда не применял! Никто! Я думал, я один его читал!

— Теперь применят, — мрачно предрёк Ольдер.

У поворота процессия остановилась: Альена сверилась с чем-то в верхней папке. Стояла она так, что галерея вокруг сама собой делалась приёмной. И в этой тишине стало слышно кастеляншу: ключи у неё на кольце звенели не в лад — она перебирала их не глядя, снова и снова, как перебирают чётки, и по перезвону выходило лучше всяких слов, что где-то на этом кольце есть ключ, которому сейчас лучше бы не находиться.

— Я полагаю, — прозвучало мерно, обкатанно, — начнём с описи. Годовая сверка назначена на весну уставом, который здесь так чтут. — Лёгкий наклон головы в сторону Юста, и Юст просиял. — Дом Кер лишь следует заведённому порядку. Ключевую ведомость предоставит стража, инвентарную — деканат. Расхождения буду смотреть лично.

Голос долетал до Айры через пролёт — как раз настолько, насколько ей было по дороге: один пролёт, и его хватило.

Смотреть лично. Расхождения. В академии, где я полгода ходила по ночам и где половина интересного лежит не там, где его станут искать. У-ху-ху...

Знак под одеждой был спокоен — ему-то что. А вот ей стало тесно. Не страшно — тесно: как в хорошем зале, где вдруг зажгли все свечи разом и стало некуда поставить тень.

Дальше по галерее, у окна, обнаружилась Виерна — она наблюдала процессию с лицом человека, читающего знакомую книгу с плохим концом.

— Госпожа декан.

— Адептка. — Виерна не повернула головы. — Любуетесь?

— Учусь.

— Похвально. — Это она ответила не сразу — и не потому, что подбирала слова. — Заведённый порядок, адептка, тем и хорош, что его можно завести в любую сторону. Запомните.

Остаток дня академия её не трогала. Про запрет Айра узнала к вечеру — от Тай, которая влетела в комнату с новостью наперевес:

— Распоряжение! На доске! Животных в жилых корпусах — заявить и вывести! До конца недели!

— У нас нет животных.

— Сегодня — в жилых! — Тай видела корень вещей. — А завтра? Завтра они до Дисциплины доберутся?!

— На этого человека я бы посмотрела. Издалека, из-за угла.

— Все так говорят! Старшие уже принимают ставки: два к одному, что распоряжение никто не решится даже прочитать ей вслух.

Был в этих стенах ещё один жилец, которого запрет не касался вовсе, — по причине простой и железной: его не существовало, ни в списках, ни на чьих глазах. Заявить его было нельзя, предъявить — нечего. Самый защищённый обитатель академии. Первый раз на её памяти кого-то спасало отсутствие в списках.

Вмятине на мешке Айра ничего говорить не стала. Незачем баловать.

Вечернюю сводку принесла Тай, бегавшая за кипятком: Дисциплина как сидела на своём подоконнике в приёмной, так и сидит. Жилые корпуса её не касались, распоряжения — тем более, и к ужину академия сошлась на том, что было ясно с самого начала: Дисциплина — не животное. Дисциплина — это Дисциплина.

* * *

Поздно вечером Айра села на подоконник — на свой, обжитый с осени — и подвела итоги дня, как всегда: на ладони.

Перо было тёплым — тем самым теплом, изнутри. Значит, там, в столице, среди свадебных переговоров, он помнил. Она подержала перо в пальцах чуть дольше, чем требовала проверка, и убрала обратно за подкладку. Окно его кабинета сегодня не горело — единственное тёмное на всём фасаде. Ну и пусть: главное из того кабинета она увезла за подкладкой.

Медяков на ладони лежало пять. Один — жалованье, стёртый, тёмный, честный. Четыре — гонорар, столбиком, от Тевра.

Пять. Начинала я эту зиму за угол и две миски в день, а прошлую жизнь — с нулём. Оценщик растёт в цене. Медленно.

Она ссыпала медяки в новый кошелёк — старый уехал со столицей, а этот, не спрашивая, сшила Ним из старой рукавицы — и уже собиралась слезать с подоконника, когда в дверь стукнули. Коротко, дважды, без паузы Верена на «можно не открывать», а Тай не стучала вовсе. С той самой силой, с какой стучат люди, которым откроют.

За дверью стояла Адалис Кер.

Невеста дома Кер. Та самая, ради переговоров о которой он и остался в столице.

Дорожное на ней было ещё не снято — свой возок, на сутки позже обоза дома Кер, и первым делом сюда: коридор она нашла без провожатых и без единого лишнего вопроса. Совпадений такой чистоты Айра не встречала даже у себя в промысле. Второй раз — и про того же человека.

Рука дёрнулась было к подкладке, к перу, — и Айра ей не позволила. Не при ней.

— Адептка Сол, — сказала Адалис Кер.

— Госпожа Кер.

Адалис оглядела её — быстро, внимательно, от лица до рук, как оглядывают не человека, а итог, — и уголок её рта чуть двинулся. У других это называлось бы улыбкой.

— Зима вышла нескучной.

— Я проследила.

Глава 7. Невеста

Адалис Кер ждала у порога — дорожное не снято, перчатки в одной руке, как сложенный веер, — и уходить не собиралась. За спиной скрипнула кровать: Тай села смотреть. Смотрела она поверх кружки — взглядом, под которым на заставах сознавались возы с двойным дном.

— Поздний час, госпожа Кер. — Айра опёрлась о косяк.

— Поздний час — единственный, в который визитов не наносят. — Голос у Адалис был той же прохлады, что ночь за окном. — Значит, и визита никакого нет. Составьте мне компанию — до конца галереи. Дальше не задержу.

Это Айра уже слышала. Зимой, слово в слово, — и та прогулка обошлась ей в знание, которое академия отрабатывает до сих пор. Тогда она назначила себя стоящей на стрёме. Выяснилось: у Адалис Кер на прогулках по делу идут оба.

— Я недолго, — пообещала она Тай.

— Ага, — согласилась Тай, не поверив ни единому слову.

Айра шагнула в галерею — гулкую, ночную, со свечами через одну. За окнами капало: весна работала и в темноте, без надзора. От плаща Адалис пахло дорогой: пылью, лошадьми, чужими постоялыми дворами. Дорога была не смыта — дело не ждало даже умывания. Такие вещи она умела ценить: по ним видно, что у человека горит.

От первого же поворота за ними увязался огонёк — вольный, из одичавших за зиму — и пристроился над плечом Адалис, как нанятый фонарь. Она не отогнала. Дом Кер умел принимать дармовую службу.

Шли молча до третьего окна. У третьего Адалис заговорила — вторым своим голосом, рабочим, уже знакомым:

— Зимой я вас ни о чём не просила. И вы прекрасно справились.