Дверь своей комнаты Айра открыла тихо, по привычке. Зря старалась.

— Стоять, — велела Тай раньше, чем дверь открылась наполовину. — Не двигаться. Дай посмотреть.

Она сидела на кровати с кружкой, в одеяле поверх всего, и смотрела так, как пересчитывают вернувшийся караван.

— Живая, — заключила Тай. — Худая. Столица не кормит?

— Столица кормит. Столица потом счёт выставляет.

— Знаю я такие места. — Тай отставила кружку, выбралась из одеяла, подошла и обняла — сразу, без разбега, по-хозяйски. Объятия у неё были, как и всё остальное, термически одарённые. — Так. Всё. Теперь рассказывай. Нет, сначала ешь. Нет, сначала — что в мешке?

— В мешке твой же мешок. Отдаю с благодарностью: он кормил обоз три дня и пережил три кражи.

— Три! — Тай уже развязывала горловину. — У нас только про них и говорили: обоз Совета, мол, обносили всю дорогу, как ярмарочный лоток. Вы теперь знаменитые.

— Мы — нет. Наша легенда — да. Ей даже атамана выдали.

Тай тем временем дошла до свёртка со шпилькой. Развернула. Замолчала — а молчание Тай было явлением редким, сезонным, и длилось оно аккурат до того, как она поняла, что держит.

— Медная. — Она подняла шпильку к лампе. — Столичная. С гранёной головкой.

— Старой твоей — подмога. Одна шпилька на такую гриву — подвиг, а не причёска.

Тай вынула из волос старую — заслуженную, с биографией, — положила рядом с новой и осталась довольна смотром.

— Уживутся, — постановила она. — Старшая будет учить. — И воткнула обе разом, привычным движением, не глядя. — Всё, теперь они сёстры. А это что?

— Корешок. Жгучий. Лавочница сказала — греет нутро и характер.

— У меня и то и другое греется само. — Тай понюхала корешок, чихнула и посмотрела на него с уважением. — Хороший. Положу к корице: пусть учится.

Она устроила корешок в свой ящик с припасами, потом вернулась под одеяло, с ногами, и потянула к себе кружку. Кружка была уже остывшая. Тай обняла её ладонями так, как в самые лютые морозы. Весна на дворе, печку топили.

— Рассказывай. — Тай приготовилась слушать всерьёз. — С самого начала. И не вздумай коротко: у тебя это «коротко» я знаю — три слова, и все «ничего».

Айра рассказала. Не коротко. Про сани и благородных бандитов, которые обкрадывают богатых, чтобы потом обкрадывать бедных, про очередь и стояльщика, про помост со стружкой и зал, где свечи жгут на месячное жалованье. Про кошельки — все пять. Про Ардена — тоже: эту часть Тай дослушала молча, вторая редкость за вечер.

На кошельках Тай подпрыгнула:

— Тебя обокрали! Тебя! Я горжусь. То есть нет. То есть — ну ты поняла.

— Я поняла.

Столица, суд, родовое слово — а слава у меня будет: «та, которую обчистили в очереди». И ведь заслуженная.

— Стой. Родовое слово — это как? Это сильно? По лицу вижу, что сильно. А он что? А ты что? Так. Повтори с того места, где он достал перо, и в этот раз ничего не выбрасывай: я по паузам слышу, где ты режешь.

Дойдя до имени — того, которое отныне можно, без точки, — Тай издала звук, с каким закипает большой котёл, и потребовала повторить трижды. Один раз Айра повторила. Дальше упёрлась:

— Хватит с тебя.

Остальные два Тай добрала сама — в потолок, с чувством, — легла на спину и сообщила ему же:

— Я в этой истории лучше всех. Я знала с осени.

Про то, что Тай кутается в одеяло в тёплой комнате, Айра больше не думала. Почти.

* * *

Утром мешок стоял у двери — пустой, отслуживший. Поперёк горловины, где ткань ещё держала складку, сидела вмятина — недавняя, вдавленная с хозяйским тщанием.

Дома довмятили. Специалист работал ночью и от благодарностей воздержался.

Вниз Айру повёл запах оладий — по такому запаху не идут, на такой строятся. Столовая встретила её гулом, паром и скандалом.

У раздачи гремела тётка Марга. Гремела она не посудой — посудой она как раз владела виртуозно и бесшумно, — а справедливостью:

— Кисель! Мой кисель! Овсяный, на меду, я его для людей варю! А они его — куда?! К архиву! В миске! На пол! По-кой-ни-ку!

— Смотрителю, — миролюбиво поправила повариха.

— Этому вашему покойнику ничего не нужно! — Марга воздвигла над прилавком половник, как жезл. — Ему нужен покой и чтоб вокруг прилично! А кисель нужен мышам! Мышь на моём киселе за одну зиму в кошку выросла! Я на неё муку списываю, как на едока! Вчера в кладовой миска — сдвинута к стене и вылизана досуха! Мышь, которая двигает миски! Рраговы нахлебники!

— Так, может, не варить? — предложила повариха.

— Как это — не варить?! — Марга оскорбилась глубже прежнего. — Люди-то чем виноваты? Люди кисель заслужили. — Она грохнула на прилавок стопку мисок. — Значит, так. Носить — только в этих. Глиняные, старые, у меня их всё одно списывать. И чтоб к вечеру миски стояли у кухни! Пустые! Смотритель он там или кто — а посуда у меня считана!

Дома. Даже покойника тут кормят на условиях возврата тары.

Айра взяла оладьи с киселём — отпустили без очереди, «с возвращением, худющая», — и села к своим. Кисель был густой, овсяный, с медовой спинкой: ложка стояла, как часовой. Первую оладью она съела, не успев сесть, и мир улучшился.

Свои были в сборе. Верен держал том, как держат щит, Тевр раскладывал обрезки воска на пробу и связку торговых бирок, а место рядом было оставлено само собой.

— Это займёт минуту, — объявил Верен вместо приветствия и положил перед собой чистый лист. — Минута уже идёт. У меня к вам незакрытое дело. Зимой, в архиве, я просил разрешения записать ту, которая ушла. Вы не разрешили.

— Я не запрещала.

— Вы не разрешили, — твёрдо повторил Верен. — Это разные графы.

— Почему я?

— Вы её нашли. Ваша строка — ваше слово. — Он придвинул лист. — Девять по ведомости. По совести — нет. Я всю зиму жил с ведомостью, которая врёт.

— Разрешаю.

Верен обмакнул перо — своё, всегда при себе — и вывел одну строку. Посыпал песком. Посмотрел на лист с нежностью, которой у него на людей не хватало.

— Всё, — выдохнул он. — Теперь мир сходится.

— А у меня к тебе разговор, — Тевр подвинулся ближе, и бирки поехали за ним. — Не торговый. Взаимный. Это разное, я проверял. Уговор был: цены на воск. Мне для дела.

— Уговор помню. — Айра отставила миску, прикрыла глаза и достала столицу из памяти — рядами, как та лежала: — Воск свечной, лавка у мостовых рядов: брус — четыре медяка, но это цена для приезжих, своим — три с половиной. Церковный, белёный — вшестеро. Огарки скупают на вес, дают четверть цены, врут, что треть. Фитиль отдельно, мотками, торговаться можно до половины. И да: на вывесках позолота, так что на буквах они не экономят — экономят на весе. Недовес у двух лавок из трёх, я проверяла на ладони.

Стало тихо. Тевр даже бирки отложил.

— Ты это всё — помнишь?

— Меня просили посчитать. Я считала.

Тевр выложил на стол четыре медяка — по одному, столбиком, со значением.

— Это что?

— Возмещение. — Он подвинул столбик к ней. — Не плата. Плата — это торговля, а я торговлей не занимаюсь. Сведения — вклад, а вклад фонд возмещает. Не спорь: я себе уже это провёл. Расход есть — а ты теперь приход.

Дом Дейн платит за мнение оценщика медяк. Тевр — четыре. Рынок в этом мире считает лучше лордов.

Медяки она взяла: спорить с проведённым расходом было бесполезно. У двери столовой её догнала Ним — с ведром огарков, мимоходом.

— Посчитала?

— Посчитала. И меня посчитали: обокрали в очереди. У сердца, поштучно, без единого звука.

Ним поставила ведро, примерила новость на вес — и вынесла итог:

— Работают люди. — В голосе было чистое, беспримесное уважение. — А у нас за зиму ни одной недостачи. Скука.

И пошла со своим ведром дальше — навстречу недостачам, которых не было.

К мастерской Айра сделала крюк без дела — всю зиму делала его и не видела причин менять заведённое. У двери с табличками «Мастерская. Посторонним не входить» и «Стучать. Ждать. Не трогать» стояли двое из людей Кер — с прибором в ящике, судя по лицам, давно. Изнутри доносился наждак: мерный, ни для кого.