Алиса молча кивнула. Ей вдруг очень, до дрожи в коленках, захотелось остаться навсегда в этом безопасном домике, никуда не ходить одной, особенно – из деревни, а уж точно – с наступлением темноты.

Любава вздохнула, подошла к окну и посмотрела в непроглядную темень снаружи. Что она там могла разглядеть – в полной-то темноте и через листья плюща, прижавшегося на ночь к стеклу? Или она не глазами смотрела, а как-то иначе?

Любава допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце. Ее глаза, обычно яркие и живые, подернулись туманом задумчивости.

Алиса приготовилась слушать. Мама никогда ничего о прабабке не рассказывала.

– Сильная она была женщина, – начала Любава, и ее голос приобрел повествовательные, немного певучие интонации. – Мудрая и стойкая. Пришла сюда из дальних краев. Там у нее случилась страшная беда. Дом их сгорел дотла во время большого пожара. Осталась она совсем одна, без рода, без племени. И пошла куда глаза глядят. Долго шла. Может, недели. А может, месяцы. И дорога привела ее сюда.

Алиса слушала, затаив дыхание. Представляла себе одинокую фигуру на бесконечной пыльной дороге.

– Сколько ей было? – не удержалась она.

Бабушка улыбнулась.

– Да вот прям как тебе сейчас. Хотя погоди… Младше. Тогда ведь раньше взрослели.

Алиса охнула. Вот так остаться совсем одной… Но можно же поискать родных… Или не было никого? Можно пристроиться куда-нибудь – хоть посудомойкой, хоть официанткой, хоть уборщицей, хоть гувернанткой…

Тут у нее возникло справедливое подозрение, и она спросила:

– Это когда же было?

Любава задумалась, взгляд ее стал отсутствующим, будто она пролистывает в памяти древние фолианты.

– Ой, давно, родная. Очень давно. Тогда еще… – она замолчала, подбирая нужные слова, чтобы соотнести свою память с событиями внешнего мира. – У нас тут время по-своему течет.

Алиса кивнула и рискнула зайти прямо.

– Баба Люба… – голос ее дрогнул. – А сколько же тебе лет?

Любава рассмеялась.

– А кто их, голубушка, считает? Годы – они как листья на дереве: одни опадают, другие отрастают. Главное – корень крепкий да чтобы сок внутри ствола бежал. А сколько колец – не суть важно.

Алиса согласно кивнула. Хоть и не поняла, как это так получается.

А Любава продолжила свой рассказ:

– Так вот. Пришла она сюда, моя матушка. Изможденная, голодная, в рванье. Накормили ее, обогрели, дали одежонку. А ночевать никто не пустил. Не принято чужих пускать. Нельзя. А было тогда в деревне четыре свободных дома. Заброшенных. В один такой она и вселилась. Вот в этот самый.

Алиса с новым интересом оглядела горницу. Стены, срубленные из толстых бревен, вдруг показались ей не просто старыми, а по-настоящему древними. Познавшими дыхание веков, хранящими неведомые тайны давно забытых людей. Если «тогда еще» дома уже были заброшены, сколько ж они простояли до того…

– Сюда? – ахнула она. – Она зашла именно сюда? Этот дом такой старый?!

– Да, Лисонька, именно сюда, – подтвердила Любава, ласково погладив ладонью грубый деревянный стол. – Дом тогда стоял пустой, без хозяев. Что с его прошлыми хозяевами случилось – того не ведаю. Василиса знает, но ее спрашивать – себе дороже. Мария помнит, но… да бог бы с ними.

Любава повторила жест, который Алиса уже видела. Уж не отгоняет ли она зло? Но спрашивать не решилась.

– Дом-то был крепкий, не тронутый огнем или лихом. Ему и тыща лет нипочем. Вошла она в эту самую горницу, перекрестилась и осталась. Стала хозяйкой. Обживалась потихоньку.

Любава задумалась, словно решая, что говорить, а чего – не стоит.

– А потом… потом случилась беда на всю округу. Засуха. Страшная, беспощадная, ни капли дождя. Речка наша обмелела, превратилась в жалкий ручеек. Родники, что ее питали, иссякли. Земля потрескалась, урожай гиб на корню. А с болот, что по ту сторону, и вовсе напасть пришла – загорелись торфяники, а от них - леса. Горело все, дым стоял коромыслом, солнце сквозь него глядело кровавым оком на мир. Всем было плохо. И людям, и скотине, и… другим нашим соседям.

– Каким другим? – не удержалась Алиса, хотя догадывалась.

– Тем, кто в тех самых болотах и топях живет, – тихо сказала Любава. – Им тоже несладко пришлось. Жара, дым, огонь – все это губительно для их природы не меньше, чем холодное железо. И вот матушка моя вышла как-то вечером на самый высокий холм за деревней. Встала там, раскинула руки и… стала звать ветер. Уж не ведаю, кто ее надоумил. Кто научил говорить с ним. Шептаться да просить, уговаривать.

Алиса живо представила эту картину: девушка, воздев руки к небу, стоит посреди пожелтевшей от зноя травы и все шепчет и шепчет слова, умоляя ветер принести сюда дождь…

– Целый день и всю ночь она там простояла, не сходя с места. А под утро… зашевелился воздух. Сначала слабо, робко. Потом все сильнее. И как набрал силу – принес с собой влагу. Пригнал тучи – грозовые, тяжелые, чернющие. И хлынул ливень. День за днем, непрестанно. Прям как Вселенский Потоп, только наоборот, потому как все не умерло, а ожило от этого дождя. Река вышла из берегов, наполнилась до краев. Пожары потухли. Земля напилась и зазеленела.

– И все? – выдохнула Алиса. – Просто так? Она попросила – и он послушался?

Любава бросила на нее строгий взгляд, и ее лицо обрело серьезность.

– Не послушался, а согласился помочь. И не просто так, дитя. Что-то, бывает, и дается вроде бы просто так, да всегда рождает последствия. А что-то и сразу имеет свою цену.

Алисе снилось, что она идет долго – целую вечность. Бредет по дорогам и тропинкам, а то и вовсе без оных. Ноги гудят от усталости, избиты-истерты, все в мозолях.

За плечом – убогий узелок с жалкими пожитками. В сердце – ледяная, всепоглощающая пустота. Все потеряно, все сгорело и даже пепел развеян. Осталась она одна-одинешенька, без роду, без племени.

Куда податься? Не знает. Просто идет и идет куда глаза глядят, день за днем. Под пронизывающим ветром, под изнуряющим солнцем, под моросящим дождем. Ночует где попало, ест что придется – где соберет ягод, где выпросит подачку.

Она уже почти забыла, откуда шла, исхудала до крайности и едва переставляет ноги.

И вот впереди показалась очередная деревенька. Над трубами вьется дымок.

Алиса поплелась туда, собрав последние силы, постучалась в первый же дом. Выша к ней женщина, впустила, поохала, накормила-напоила, но спать не уложила. Нельзя, говорит, чужим в их домах ночевать – беда будет. «Никто тебя не пустит», говорит.

Алиса обреченно кивнула – против традиций не попрешь. Но заночевать-то она может и под кустом, привычное уже дело. Дни пока теплые стоят, до осени далеко. Закинула свой узелок на плечо и побрела через всю деревню, благо в ней домов-то всего с дюжину.

Странно выглядела та деревня: ни детей, ни скотины… Да и люди словно попрятались. Действительно, что ли, беды от нее ждут? Но не чумная же она, в самом деле. Была б чумной - давно бы сгинула.

Остановилась напротив одного из домов. Вроде такой же, как остальные, а чем-то все же не такой. Пригляделась – а и тропинки к калитке не видать, и окна закрыты, несмотря на жару…

И чувство от него какое-то особенное: словно бы притягивает к себе. Пустой, что ли, дом стоит? По виду не скажешь: ухожен, даже покрашен, как у богатых купцов. Впрочем, в этой деревне все, видать, богаты – если по домам-то судить.

И направилась она к тому дому. Отворила калитку, толкнула дверь. Та поддалась без усилия, будто петли только что смазали. Внутри и лавки, и столы целы, даже посуда на месте. Дрова у печи лежат – только топи.

Пылью-паутиной подзаросло, но так-то прям порядок… И живые цветы на окнах! Яркая герань, а еще странные вьюнки и трава с серебристыми листьями, с белыми цветами на высоких длинных стеблях. Как же это так?

– Эй! Есть тут кто?! – прокричала Алиса.

Прокричать-то прокричала, да вышло едва слышно. Очень она устала.