Согласно официальному протоколу, Рогозинникова фактически бойкотировала процесс — отказалась признавать себя виновной, давать какие-либо разъяснения и даже произносить последнее слово1639. Через полчаса по завершении суда — в 4 часа 15 минут дня — она была приговорена к смертной казни через повешение. На следующий день — 17 октября — помощник командующего
войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампф утвердил этот вердикт1640.
Есть и неофициальные сведения о поведении террористки на суде. Газеты — либеральные «Биржевые ведомости» и консервативное «Новое время» — одинаково пишут, что на все вопросы председателя суда Рогозинникова отвечала смехом или молчанием, а когда был вынесен смертный приговор — низко поклонилась судьям и рассмеялась1641.
Адвокат В. В. Беренштам впоследствии говорил с помощником военного прокурора, присутствовавшим на процессе. Тот поделился с Беренштамом своим впечатлением: «...Эта девушка, на вид совсем еще девочка, произвела на меня странное впечатление душевнобольной. Она всё время безмятежно улыбалась и смеялась. Таким смехом здоровый человек не может реагировать на смертный приговор»1642.
В распоряжении ЛБО имелся добытый В. Л. Бурцевым отчет о суде над Рогозинниковой, написанный неким очевидцем1643. Нам не удалось обнаружить этот документ — возможно, что он впоследствии был утрачен. Однако сохранился его пересказ в изложении Зубелевич1644, а также письменное замечание Трауберга об одном из фрагментов этой записи1645.
Подсудимая вошла в зал спокойная и задумчивая. С опущенными косами она выглядела еще моложе, чем была на самом деле (за две недели до процесса — 1 октября — ей исполнился 21 год). Стояла очень тихо, облокотившись на перила. На судей внимания не обращала — взор ее скользил поверх их голов. Тем, что творилось на процессе, не интересовалась. По окончании заседания спросила, где она пробудет до объявления приговора в окончательной форме. Ей сообщили, что в специальной комнате. Когда Рогозинникова шла туда, присутствующие провожали ее удивленными и сочувствующими взглядами. Находясь в этом помещении, она пела свой любимый похоронный марш.
* * *
Несмотря на то что Рогозинникова шла на смерть с радостью, ее родные — брат Вячеслав и мать Елизавета Степановна — попытались ее спасти. Решено было сделать акцент на ее пребывании в больнице Николая Чудотворца, чтобы объявить ее невменяемой.
17 октября 1907 г. находившийся в Петербурге В. П. Рогозинников отправил на имя Столыпина следующую телеграмму: «Умоляю Ваше Высокопревосходительство замедлит[ь] исполнение смертного приговора над осужденной за убийство начальника Главного тюремного управления Максимовского Евстолией Рогозинниковой, так как она душевнобольная, только что бежала из сумасшедшего дома Николая Чудотворца, о чем завтра будут представлены скорбные листы и медицинское свидетельство. Кроме того, завтра утром родителями будет подано прошение на Высочайшее имя о помиловании»1646.
Телеграмма с практически идентичным текстом была в тот же день послана Драчевскому1647.
18 октября, когда казнь уже совершилась, не знавшая об этом Елизавета Степановна послала из Красноуфимска свою телеграмму Столыпину: «Ваше Высокопревосходительство, не откажите в Вашей родительской милости доложить мое верноподданное ходатайство Государю Императору о помиловании дочери Евстолии Рогозинниковой»1648.
Вечером 17 октября Вячеслав вместе с неким своим приятелем пришел за помощью к Беренштаму. Тот спустя 18 лет опубликовал воспоминания об этом драматическом эпизоде:
«На пороге стояли двое. Лица бледные. Глаза возбужденные, дикие, белые...
— Войдите.
И они вошли. Один (В. П. Рогозинников. — Г. К.) сразу же начал метаться по комнате взад и впереди, ломая руки, говорил:
— Ведь она девочка, еще девочка!.. Боже мой! Они повесят такую девочку!..»1649
Второй из пришедших разъяснил адвокату суть дела. Беренштам объяснил, что если приговор утвержден, то изменить
уже ничего нельзя. Далее между ними произошел следующий диалог:
«— Но ведь она сумасшедшая!
— Как так? — Разве это можно доказать?!
— Конечно. Перед тем, как убить, она сидела в доме для душевнобольных... Была на испытании... Бежала оттуда и убила... Я не понимаю, как ее товарищи могли это допустить... Больную, и вдруг пустить... У нее было точно религиозное помешательство. <...> Во что бы то ни стало пожертвовать собой за счастье других, за народ... И бред, и возбуждение, и удивительно святая красота... Ведь она еще девочка!.. И какая прелестная, дивная, всю душу отдающая за других девочка!
— Но, скажите, чем, кроме того, что она была на испытании, можно [это] доказать?
— Чем?! Чем?! Да ведь у них в роду все, решительно все, сумасшедшие! Все. И сейчас все...»
Беренштам позвонил прокурору. Спросил, знает ли он, что Рогозинникова душевнобольная. Прокурор ответил, что передавал в суд материалы о ее пребывании в лечебнице, но там не стали их учитывать. В ближайшие часы ее казнят1650.
Беренштам решил, что всё спасение в родных Максимовского. Если они узнают, что его убила женщина с психическими проблемами, то им станет легче. Тогда, может быть, родственники согласятся немедленно ходатайствовать о приостановке казни.
По совету адвоката брат Рогозинниковой и его спутник поехали к Максимовским. В их доме не спали. Мать Максимовского показала разорванный пакет с бумагой, где глава ГТУ просил не казнить того, кто убьет его. Мать действительно хлопотала об отмене смертного приговора и посылала к градоначальнику прошение об отсрочке его исполнения. Однако Драчевский отказал. Теперь она бессильна что-либо сделать.
Вячеслав и его товарищ в подавленном состоянии вернулись к Беренштаму. Сидели на диване, уронив головы и молчали. Ночь шла. Зазвонил телефон. Адвокат снял трубку:
«— Что такое?..
Говорил прокурор:
— Уже ведут на казнь. Как ваши хлопоты?.. Что градоначальник?.. Он приказал полиции не откладывать!.. Торопиться...»1651
Мы не уверены, что рассказ Беренштама точен во всех деталях. Он мог кое-что перепутать или забыть. Во всяком случае, никаких документов от родных Максимовского об отмене или задержке казни террористки нами в бумагах градоначальника не найдено. Хотя вполне вероятно, что подобные обращения могли делаться устно. Кроме того, утверждение о сумасшествии всей семьи Рогозинниковых не соответствовало действительности и было типичной ложью для благой цели — избавления Евстолии от виселицы. Но — за исключением отдельных неточностей, неизбежных для мемуаров, — нам всё же представляется, что общая атмосфера передана достоверно.
В Лисий Нос Евстолию Рогозинникову повезли ранним утром 18 октября — еще затемно. Солдаты, которые ее сопровождали, потом сообщили Эскиной: в карете Рогозинникова говорила им, «что убила, — но не человека, а машину». Пела песни — последние в своей жизни.
Уже перед самой казнью попросила офицера, «который был взволнован и растроган», подождать восхода солнца, чтобы перед смертью еще раз «взглянуть на солнышко». Однако, по словам солдат, все были так измучены «ее оживлением, радостью и обаянием, что торопились кончить». Офицер не согласился1652.
Рогозинникову повесили в 5 часов 55 минут утра. Ее тело закопали на месте казни, рядом с виселицей1653.
* * *
В истории ЛБО и — шире — всего эсеровского центрального террора сложно найти более трагический сюжет, чем дело о Рогозинниковой и убийстве Максимовского. Разумеется, в те годы бывали и террористические акты с гораздо большим числом жертв, и гибли не менее выдающиеся и обаятельные революционеры, чем Рогозинникова. Но в данном случае с обеих сторон жертвою стали два замечательных, редкостных по своим душевным качествам человека.
Через несколько дней после похорон Максимовского к его свежей могиле пришла С. А. Савинкова. По ее собственному описанию, она долго стояла около нее с тоской в сердце — перед ней «носились две тени, незримые жертвы смутно понятого долга!» И в ее душе шевелился «вековечный, неразрешимый вопрос:
