Она направила револьвер на него, но Колтыпин сильно сжал и согнул ее руку. Тогда она попыталась другой — левой — рукой достать из кармана второй браунинг, но Колтыпин перехватил и ее. Видя, что борьба неравная, Рогозинникова выпустила девять пуль в сторону окон, из которых шесть попали в цель. Подбежавшие сторож и второй курьер помогли Колтыпину окончательно задержать и обезоружить террористку.
Схваченная очень интересовалась, убит ли Максимовский и, довольная успехом покушения, радовалась и смеялась. Державшим ее сказала: «Мои милые, вы маленькие исполнители, я за вас, я вас не трону»1617. На вопрос одного из курьеров: «Зачем вы убили такого хорошего человека?» откликнулась вопросом же: «А кто ввел в тюрьмах розги для политических?»1618
Рогозинникову отвели в кабинет Боровитинова и заперли там до приезда полиции. Она ходила по комнате и пела песни. Если бы в тот момент Рогозинникова решилась взорвать здание ГТУ, то легко бы это сделала — ей никто не мог помешать.
В ГТУ, как и ожидалось, съехались высокие чины — Щегловитов, Драчевский, Камышанский, а также вице-директор Департамента полиции Курлов (вместо Трусевича) и подполковник И. Н. Астафьев — помощник Герасимова (тот сам не приехал)1619. Они прибыли беспрепятственно, поскольку из-за отсутствия сигнала от Рогозинниковой боевики никого из них не подстерегали — ни около ГТУ, ни в других местах. После нескольких часов
бесплодного ожидания все приехавшие в Петербург члены ЛБО вернулись на свои дачи в Финляндию1620.
Курлов вошел в кабинет Боровитинова и спросил у террористки, как ее зовут. Она ответила, согласно Курлову, что дело властей — установить ее личность1621. По другим данным, ею было сказано: «К чему? Не всё ли равно для виселицы?»1622
Курлов приказал обыскать Рогозинникову. Для этого пригласили городовых, взявших ее за руки, и жену местного дворника. Когда последняя начала осмотр и увидела шнурок и непонятный предмет под лифом, Рогозинникова предупредила об опасности взрыва. Ее слова излагаются в источниках по-разному. Так, некоторые из них сообщают — на вопрос о шнурке она предложила дернуть за него, чтобы узнать, для чего он нужен1623. Другие варианты ее высказываний похожи друг на друга:
1) «Поберегитесь, здесь находится снаряд, который может убить вас, безвинных людей»1624.
2) «Ради Бога, осторожнее! А то могут погибнуть многие невиновные!»1625
3) «Осторожнее! Вы взорвете себя. Пожалейте живущих здесь»1626.
В любом случае, напрямую или через провокационное предложение со шнурком, Рогозинникова сделала всё, чтобы не взрываться в ГТУ. При этом ей было уже понятно, что взорваться в столичном охранном отделении у нее возможности не будет. Впрочем, она тогда не имела представления о присутствии в здании высокопоставленных сановников. По свидетельству Курлова, впоследствии в охранке она выразила сожаление по этому поводу и заявила, что знай она об этом — никто из них не остался бы в живых.
В связи с этим Курлов делает вывод: «По-видимому, Рогозинникова относилась совершенно равнодушно к тому, что такой взрыв в верхнем этаже огромного частного дома повлечет за собой массу человеческих жертв, так как кроме Главного тюремного управления в этом здании было много частных квартир»1627. Солидарность с этим мнением Курлова выразил в 2001 г. и историк Л. Г. Прайсман1628.
Сохранившаяся записка террористки, отправленная ею товарищам уже из-под ареста, создает ощущение импровизации и колебаний: «...Снаряд взорвать не могла, когда была возможность, потому что погибла бы совершенно непричастная публика. Я надеялась, что обыска не будет тут, надеялась, что допрос будет до обыска... Когда же слетелось воронье, ничего поделать не могла... Я берегла снаряд для них... Я предостерегла публику быть со мной осторожной, я напугала их с целью, чтоб они не трогали шнурка, который я могла достать зубами (меня за руки всё время крепко держали). Но когда нужно было — сбили меня. И как я ни рвалась, как ни билась — меня так крепко держали. <...> Всё сделала, чтобы вовремя взорвать, — и не удалось. А так — людей бы много погибло»1629.
Для того чтобы произвести обыск и разрядить взрывное устройство, был вызван еще один помощник Герасимова подполковник М. С. Комиссаров (впоследствии начальник охраны Г. Е. Распутина), бывший артиллерист1630. Ему помогал некий Циалов — лаборант Михайловской артиллерийской академии.
«А! Старая знакомая, Рогозинникова... Здравствуйте».
«Ну, что вы мне рассказываете, неужели я-то вас не знаю?»
Он собрался приступить к обыску. Террористка протестовала, утверждала — никто не имеет права обыскивать ее в ГТУ, это можно делать только в охранном отделении. Комиссаров ответил:
«Не торопитесь, обыщем и отвезем»1631.
По приказу подполковника Рогозинникову повалили на пол, а городовые держали ее за руки и за ноги. Снаряд был извлечен и обезврежен.
Личность Рогозинниковой вслед за Комиссаровым удостоверил и А. С. Губонин — чиновник особых поручений при министре внутренних дел, занимавшийся ее первым делом1632. Тут же допросили и всех свидетелей происшедшего.
Тогда же в здании ГТУ состоялся первый допрос Рогозинниковой. Ее объяснения были короткими: «Назвать себя я не желаю. Я состою членом Северного летучего отряда партии социалистов-революционеров и на дальнейшие вопросы отвечать не желаю»1633.
В девять часов вечера террористку на автомобиле отвезли в тюрьму при охранном отделении1634. Там при новом допросе она еще раз подтвердила, что «ничего показывать не желает»1635.
К полуночи следствие по делу об убийстве Максимовского завершилось. Суд над Рогозинниковой должен был проходить уже на следующий день — 16 октября.
* * *
Вечером 15 октября в домик ЛБО в Финляндии вновь приехала Зубелевич. Впервые она шла туда, по собственным словам, «с таким стесненным сердцем: не выбежит Толя навстречу, не услышу больше ее голоса». «Домик темный, жуткий. Рука не слушается, чтобы постучаться... Наконец стучусь. Глухой голос изнутри спрашивает, кто здесь, затем отворяют». В доме — Лебедева и Синегуб (мемуаристка не называет его, но что речь идет о нем, видно по контексту). После нескольких минут молчания Зубелевич
решается спросить, что с Рогозинниковой. Лебедева отвечает: «Не знаю, <...> мы сейчас вернулись, ничего не знаю. Мимо нас прошла только Васса, страшно бледная, и дала знак, чтобы мы шли домой, что мы больше не нужны».
Понемногу собираются остальные члены отряда. Все недоумевают, что произошло: никто не слышал ни взрыва, ни выстрела. А между тем Рогозинникова не вышла из ГТУ. Возникает предположение: «Неужели ее арестовали прежде, чем она успела что-ниб[удь] сделать?! <...> Что если это действительно так? Какой это удар для Толи!»
На душе у всех тяжело. Лебедева бодрится и пытается всех успокоить: «Ну, что это, господа, разве можно так носы повесить: ничего еще толком неизвестно. Не надо так». Желая отвлечь публику от мрачных мыслей, она призывает: «Слушайте, огонь в печке почти погас, — ведь нужно же поесть чего-нибудь. Помогите мне кто-нибудь огонь разложить!» Сварили суп, но сама Лебедева к нему не притронулась1636.
Все ждали прихода Трауберга, но он до утра так и не появился. Впрочем, кто-то принес известие, что в ГТУ «вытребована медицинская помощь»1637.
Рано утром 16 октября, еще до выхода газет, Зубелевич уехала из домика. Через несколько дней она — разумеется, уже знавшая обо всём из прессы — получила записку от Лебедевой. Та писала: «Порадуйся вместе с нами за Толю — она не даром далась им в руки»1638.
Заседание Петербургского военно-окружного суда, решавшего судьбу Рогозинниковой, происходило 16 октября 1907 г. в течение всего лишь одного часа — с 2 часов 50 минут по 3 часа 50 минут дня. При этом подсудимая не пожелала иметь защитника.
