Третье послание — к Эскиной:

«Ненаглядная любимая сестренка. Ну вот и алая „гвоздичка“ в руках... Видишь ее, родная?! Как дивно-хорошо... Да что тебе говорить о своем счастье: ведь оно наше с тобой „общее“, тебе оно так же понятно и близко, как и мне... Детка моя, сестренка дорогая! Помнишь сон свой? Я наяву его переживаю... Высоко, высоко я теперь, душа обнимает весь мир, я полна им... мир, который я так люблю, люблю. Сестренка?! А?! Ты хорошо знаешь меня — ты знаешь, „что“ теперь переживаю я. Жаль только, что не могу

рассказать о своем счастье всему миру, жаль, не могу передать людям это счастье... Сестренка! „Алая гвоздичка“... Ой, вся душа смеется радостным, светлым смехом... Ну, давай сюда свои глазенки. — Что видно в них? Тоже свет и радость?! О том, что не ту гвоздику сорву, что мы с тобой облюбовали, не тужи... Я спокойна: рано или поздно сорвут ее — я верю в это. А знаешь, что такое „моя“ вера? Она ни разу не обманывала меня. Ах, хорошо, бесконечно хорошо мне...

В последнюю минуту я буду чувствовать всех вас, людей — всех. Сестренка! А ты — ты со мной родная, да?! Улыбнулась ты?! Чувствуешь, как я тихо, тихо целую тебя, мою любимую сестренку... Видишь, как светло, ярко вокруг?! Детка ты моя... Хочется нежно приласкать тебя. „Любимые“ вы все мои! Мало я сказала тебе — сестренка?! Но ведь ты всё чувствуешь своей душой, ведь мы — „родные оболочки“ и одна душа с тобой? Верно, родная? Мы всегда с тобой будем вместе? Конечно, „да“. — Я верю, верю в тебя... знаю мою сестренку. „Так“ или „иначе“, ты тоже отдашь всю себя людям. Ну, жму твои ручонки, целую тебя и иду от тебя, не отводя от твоих глаз свои. Смотри, смотри в них. Сестренка! Дорогие! Сидите вы там в проклятых клетках. Эх, скорей бы солнце взошло. Целуй Ленуську (Тумповскую. — Г. К.) и всех, всех. Скажи всем, что они все мне близкие, родные!..»¹⁶⁰⁴

Четвертое письмо — к Зубелевич.

«Юлька — родная, солнышко мое. Целую, целую тебя! Прощай пока\ Приходи к нам радостная, светлая! Передай горячие поцелуи всем, всем. <...> Пусть улыбнутся, вспоминая меня! <...>

Прощай, светлая моя, любимая! Целую. <...> Береги, ласкай Стаську (Трауберга. — Г. К.)»¹⁶⁰⁵.

* * *

Всю ночь с 14 на 15 октября 1907 г. в домике ЛБО не спали¹⁶⁰⁶. Из тонкой клеенки сшили лиф. Затем начинили его

экстрадинамитом, прикрепили детонатор, провели шнурок и всё это надели на Рогозинникову.

Приготовления тянулись долго. Сам Карл активно участвовал в снаряжении террористки. В какой-то момент Рогозинниковой надоело сидеть неподвижно, и она стала выражать нетерпение.

«— Толя, помилосердствуй, — говорили ей, — ведь ты взорвешься; если себя не жалеешь, так нас всех пожалей! <...>

Толя шутила, бралась за шнурок и грозила, что сейчас дернет его. <...>

— Толя, да ты понимаешь ли весь ужас этого! — говорила Васса, указывая на динамитную подушку на груди.

— Милая ты подушечка, — ведь благодаря тебе я достигну своего счастья! — говорила с нежностью Толя»¹⁶⁰⁷.

Наконец всё было закончено. От радости Рогозинникова даже запела веселую песню. Простившись с ней, ушел Трауберг. Рогозинникова в сопровождении Распутиной уехала в Петербург.

«Всю дорогу Толя была оживленна, болтала, смеялась и была так хороша, что какой-то офицер положительно засмотрелся на нее. Он обнаружил видимое поползновение вступить с ней в разговор. Пришлось держать себя солиднее»¹⁶⁰⁸.

По приезде в столицу зашли в магазин, купили открытки; Рогозинникова написала несколько прощальных писем. Она всегда мечтала идти на акт в солнечный день, но 15 октября выдалось пасмурным и холодным. Рогозинникова заявила: «Хоть нет солнца, но у меня в груди солнце такое яркое, что всё равно светло!»¹⁶⁰⁹Выпал небольшой снег — и она радостно заметила, что три времени года приветствуют ее: «еще зеленая трава лета, желтые осенние листья и первый зимний снежок»¹⁶¹⁰.

Рогозинникова жадно всматривалась в лица детей, выбирала многолюдные улицы, чтобы видеть больше народу. Просила передать горячий привет «всем-всем товарищам, особенно тем, кто сидит в тюрьмах и томится в ссылке». «Толя торопилась высказать,

как она любит всех-всех людей, какое огромное яркое счастье заполнило ее душу. „Ангелы поют в моем сердце, — сказала она. — Я чувствую, как за спиной у меня вырастают большие-большие крылья, и они несут меня всё выше и выше. <...> О, если б сердце мое было белой-белой книгой и в этой книге золотыми буквами было написано, что я теперь чувствую, и все люди читали бы эту книгу“»¹⁶¹¹.

Женщины подходили к ГТУ. Оно занимало несколько этажей в доме 23 на Греческом проспекте¹⁶¹². Настало время расставания. Рогозинникова обратилась к Распутиной: «Ну, родная, посмотри мне еще раз в глаза». Та взглянула: «Ясные, спокойные глаза, и вся она такая милая, близкая, родная... и высокая, высокая»¹⁶¹³. Рогозинникова сделала несколько шагов и скрылась в подъезде здания.

* * *

Около двух часов дня на третий этаж дома ГТУ, где располагалась большая приемная комната, вошла молоденькая, изящно одетая интеллигентная девушка¹⁶¹⁴. Она подошла к дежурному чиновнику и заявила, что ей нужно попасть на прием к Максимовскому. Объяснила, что просит за находящегося в пересыльной тюрьме

Новосёлова — брата своего мужа. Чиновник подошел к инспектору ГТУ Д. Ф. Огневу, временно заведовавшему петербургскими тюрьмами, и изложил ему суть дела.

Огнев вышел к просительнице. В разговоре с ним она уточнила ходатайство: Новосёлов болен, и поэтому желательно, во-первых, его расковать, а во-вторых, позволить проносить ему домашнюю пищу. Инспектор обещал, что на следующий день арестант будет осмотрен врачом, и если тот подтвердит болезнь заключенного, то ему назначат улучшенное питание в виде больничной порции. Насчет кандалов Огнев ничего не сказал.

Молодая женщина высказала мнение, что больничная порция не поможет Новосёлову, и, «зная доброту» начальника ГТУ, она хотела бы поговорить с ним лично. Инспектор доложил Максимовскому о поступившем обращении и посоветовал не принимать девушку ввиду того, что он, Огнев, ей уже всё разъяснил. Однако глава ГТУ ответил: «Нет, я ее приму чрез несколько времени»¹⁶¹⁵.

Рогозинникова, узнав, что ей дадут аудиенцию, стала спокойно дожидаться своей очереди. Она держалась на редкость непринужденно и кокетливо общалась со служащими управления. Единственное, что ее выделяло, — это сильный запах духов, от которого у некоторых присутствующих в комнате даже начала болеть голова. В действительности это пахли не духи, а разлагалось взрывчатое вещество — от него разило эфиром и миндалем.

У одного из просителей — начальника Богородской уездной тюрьмы М. И. Колтыпина, приехавшего ходатайствовать о смягчении участи двух своих арестованных сыновей, — Рогозинникова чем-то вызвала подозрение. Он пристально наблюдал за ней.

15 октября прием у Максимовского затянулся дольше обычного. В большом приемном зале остались только Рогозинникова и Колтыпин. Вообще руководитель ГТУ принимал посетителей у себя в кабинете. Однако между ним и залом имелась и маленькая приемная комната. Именно туда около 5 часов дня вышел Максимовский и позвал к себе просительницу.

Рогозинникова начала излагать свою просьбу, а затем, вытащив из кармана юбки браунинг, выстрелила главе ГТУ в голову. Тот, не издав стона, упал. Рана была смертельной: пуля, войдя через правую ноздрю в череп, повредила мозг. Вызванная карета скорой помощи перевезла его в Клинический институт великой

княгини Елены Павловны, где через полтора часа — в 6 часов 30 минут вечера — он скончался.

Не выпуская из рук револьвера, Рогозинникова побежала в большую приемную, чтобы дать условный знак боевикам, находящимся на улице, — прострелить окно и выбросить оружие на улицу. Навстречу ей бросился один из курьеров руководителя ГТУ, в которого она выстрелила, но промахнулась (по предположению Эскиной, целилась «нарочно мимо»¹⁶¹⁶). Рванувшийся к ней Колтыпин схватил ее за руку с браунингом.