Таким было отношение отдельных руководителей ПСР к тем, кто выполнял их приказы и отдавал за них жизнь.

13 октября 1907 г. в домик, где жили боевики, снова приехала Зубелевич. Она была в курсе, что через двое суток состоится выступление Рогозинниковой, но не знала, против кого оно будет направлено. Зубелевич понимала, что увидит свою подругу в последний раз. Специально для нее захватила с собой красную гвоздику.

Рогозинникова разбирала свой небольшой архив, привезенный только что — возможно, самой же Зубелевич. Смотрела хранившиеся там письма и фотографии. Вспоминала многих людей, запечатленных на фотографиях. С любовью и нежностью говорила о матери, крестной, братьях, Мизерове. А потом бестрепетной рукой бросила всё это в огонь. Зубелевич хотела остановить ее, однако безрезультатно. Все счеты со старой жизнью были покончены: «всё напоминавшее о былом казалось ей трогательным, милым, но каким-то маленьким, побледневшим»¹⁵⁹⁷.

За прежней — смеющейся и веселой — Рогозинниковой Зубелевич увидела сосредоточенность и желание оставаться наедине со своими мыслями. Рогозинникова обдумывала свои прощальные послания к тем, кого любила. Перед сном сказала: «Послезавтра будет годовщина Насти и Гали (Мамаевой и Венедиктовой), еще через год будет годовщина Насти, Гали и Толи»¹⁵⁹⁸. Спала крепко и спокойно¹⁵⁹⁹.

Рано утром 14 октября Зубелевич тихо встала, чтобы уйти, никого не разбудив. Однако Рогозинникова тоже проснулась. Зубелевич так описывает свое впечатление от нее в эти минуты: «В утреннем белом костюме, с распущенными золотыми волосами, <...> освеженная сном, сияющая близостью свершения, она казалась мне небесным видением. Таким безмерным счастьем веяло от нее, что я ничего, кроме зависти, не могла испытывать. Я решительно не могла жалеть ее в этот момент: жалеть счастливых людей нельзя».

Рогозинникова поделилась своими чувствами с подругой: «Знаешь, у меня сейчас так на душе, как перед большим праздником в детстве; ну, напр[имер], перед Пасхой. Жду этого праздника не дождусь; и как подумаю, что так близко, так сердце и заскачет.

А что будет в самый момент (террористического акта. — Г. К.) — я уж и не знаю»¹⁶⁰⁰.

Зубелевич стала расчесывать ее длинные волосы. Она нежно гладила подруг по голове, чувствуя, что слезы подступают к глазам. Внезапно притихшая Рогозинникова произнесла: «А знаешь, <...> иногда так хочется ласки, доброй, материнской ласки — хочется, не достает ее».

Затем опять оживилась. «Она с таким веселым видом прощалась со мной, так шутила, что я не могла не поддаться ее настроению». Подруги простились на радостной, игривой ноте — и расстались навсегда¹⁶⁰¹.

* * *

Приведем — в наиболее существенных отрывках — несколько писем, которые написала Рогозинникова 14 октября 1907 г. Все они писались в такой тональности, будто убийство Максимовского уже произошло. Эти документы чрезвычайно ярко говорят о личности Рогозинниковой.

Первое послание адресовано матери и крестной.

«Маби, Кресик, дорогие мои, милые! Давайте ваши руки — я крепко, крепко их пожму... Почувствуйте свою Тольку близко, близко к себе, прямо в сердце — и пусть вам станет весело, светло... Ма-аби! Кресик! „Серебряные“ вы мои! Простите меня за все, все страдания, что причиняла вам! Любила я вас... Желала всегда светлой, хорошей жизни вам... И первая вносила в нее — горе, боль... Но ведь вы понимаете, что это было помимо моего желания?! Ах, родные, как светло на душе у меня! Оглядываясь обратно — не вижу ничего, в чем бы я раскаивалась... Правда, есть такие места, которые теперь бы я обошла, но тогда с моим молодым умом — не умела, не могла... Хочется сказать вам много, много — всё такое большое, важное — и не знаю, смогу ли? Хватит ли слов? Посмотрим давайте друг другу в глаза — там прочтем и без слов многое...

Вот узнаете вы, что меня нет больше... Что вас всего более огорчит?? Сама по себе смерть — не может огорчить: рано или поздно это было бы... Огорчит вас то, что не простились мы друг с другом?? Но я и не хочу „прощаться“... Ведь я с вами буду?! Да??

Вы будете чувствовать меня — я не уйду от вас? Еще может огорчить вас одно: смерть молодой, полной сил Толи? Но... вспомни, Мабинька, Лялюру (брата Валентина. — Г. К.)... Что утешало тебя в его смерти? Сознание, что он ушел, не сожалея об этом. А я... Я ухожу счастливая, сильная... Я желаю ее, горячо желаю... Я знаю, что теперь своей смертью я больше принесу людям пользы, чем своей жизнью. Жаль одно, что „большего“ я не могу дать... Скажи, Маби, что человек может дать большее, чем свою жизнь?? Ведь человек — это богатый, дивный мир... В нем всё есть, в нем всё соединено, что разбросано в природе. Он — „всё“. И это он отдает...

А как хорошо сознание, что даешь людям „что-то“!

Говорю с вами о чувстве, с каким ухожу я... „Какое“ это чувство — я думаю, вы видели уже: что-то бесконечно-хорошее, светлое, радостное. Пусть это будет утешением вашим. Помните, что счастливее Тольки — нет на свете! Смерть близка уже, но странно, о самой смерти нет дум... Думается только об одном - о предстоящем акте — удастся или нет? Вот на чем сосредоточились все мои мысли. До последней минуты я буду жить... До последней минуты буду любить и ненавидеть. Когда я буду „там“, на месте, где должен будет пасть „он“, я буду чувствовать за собой дорогих сердцу людей — массу людей и перед собой врага их — „его“.

Славные, славные мои! Вас, наверное, пугает мысль, не мысль уже, впрочем, а факт, что Толя убила человека! Подумайте! „Человека“ ли? Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему... А тут... Нет! То не „человек“! То — часть аппарата, который занимается уничтожением людей, отравлением их жизни. И чем больше мы вырвем таких частей, тем скорее рухнет вся машина или, пока не рухнет, ход ее будет тормозиться... Маби, родная! И ты, Креска! Можно ли назвать человеком того, кто совершенно равнодушно смотрит и даже „приказывает“ мучить людей и убивать их? Ну, скажите вы: „Кто“ это? Я бы сказала, что это „зверь“ и, как всякого вредного зверя, надо уничтожить его. Раз надо — иду и убиваю. Ну, „серебряные“, скажите, можно ли горевать обо мне? „Вам“ я бы всё равно счастья не дала, хоть и жива была бы, хоть и хотела бы дать его! А сама я — ну, смотрите в глаза мне: видите, сколько свету в них, какие ясные они и радостные! Давайте же улыбнемся, поцелуемся. Простите свою Тольку! Больно она любила вас, потом полюбила всех людей и, полюбив их, пошла за них.

Прощайте пока! Бесконечное вам „спасибо“ за всё, всё! За заботы, за любовь, за ласки! Чувствуйте Тольку — она будет с вами,

как и со всеми людьми. Своей любовью я обойду весь, весь мир; я всюду буду; хочу всюду быть. Я вечно хочу любить людей — вечно давать им всё, что у меня есть... Я не умру — прощайте пока! Целую, целую вас! Ма-а-бн! Кресик! Родные!

Мабинька, Кресик! Посылаю вам прядь своих волос. Не смущайтесь, что цвет другой... Я перекрасила их...»¹⁶⁰²

Второе письмо обращено к Мизерову:

«Мотька, родной! Прощай! Спасибо тебе за сказку, что переживали мы с тобой!

Как теперь ты живешь, не расставаясь сердцем со мною, так и тогда будешь так же жить. Я знаю, тебе будет и грустно, и хорошо, хорошо. „Милые солдатики" скрасят твою жизнь, дадут тебе много, много сил, свету. Ну, прощай же, родной! Светло, светло кругом... Через несколько часов не станет меня — жду чего-то светлого, светлого. Как будто перед Христовой заутреней — в детстве: ждешь благовеста — кругом по-праздничному, и прыгает сердечко от какого-то непонятного восторга. Разница та, что восторг мой понятен мне теперь, да и тебе тоже?! Ну, Мотька, прощай! Рада я, что будущее тебе кажется „светлым“, что ты веришь в свои силы „пододвинуться“ к нему, подвинуть и других. Надо верить, Мотька, а то... <...>

Передай землякам горячий поцелуй, скажи им о моем счастье. Мотик! Как хорошо, что мы всю жизнь были правдивыми! Мы были поэтому счастливы с тобой; будучи всегда сама собой, я дошла до того счастья, что переживаю теперь... Мотя! Может ли быть большее счастье, как отдать всё за дорогих людей, за любимый мир! Прощай, целую!»¹⁶⁰³