Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»1169. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена1170. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»1171.
19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская1172. На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний1173.
Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг — как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского1174. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.
3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова — к 12, Клапину — к 10, Лисовскую — к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) — к 6 годам каторги1175. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года1176.
Сама Клапина в послании к матери (также без даты) написала строки, проникнутые горячей любовью: «...Я не хочу и не могу верить, чтобы ты не поняла меня, и не только умом, нет — сердцем... Я всегда представляю тебя рядом со мной к[а]к товарища по делу,
от 26 июля 1907 г.), 44-45 (допрос Гельме от 26 июля 1907 г.), 60-61 (допрос Лисовской от 14 августа 1907 г.), 77-79об. (допросы Клапиной, Файнберга, Гельме, Лисовской, Русакова и Гуменского от 3 сентября 1907 г.).
одинаково дорогому нам, и я знаю, что ты не отказалась бы и сама пойти и в каторгу, и на казнь... Но если бы не было таких матерей как ты, много меньше было бы борцов». И далее — о своем состоянии после приговора: «Если бы мне предоставили выбирать после неудачи между каторжной жизнью и смертью, я затруднилась бы это сделать, потому что не знаю, к[а]к на мне отзовется каторга. Если я оттуда вернусь способной поправлять свои ошибки, тогда я принимаю ее с восторгом. Если она меня обессилит и сделает неработоспособной, скажи сама, что тогда лучше?»1179
Через какие-то нелегальные каналы во второй половине октября — первой половине ноября 1907 г. велась переписка между Клапиной и Траубергом. Приведем два наиболее показательных фрагмента:
Трауберг — Клапиной: «Что сказать тебе, милая дева! Плохо жила — хорошо умереть хотела, и тебе не повезло. Сейчас красиво, красиво умерла на Лисьем Носу одна женщина (Е. П. Рогозин-никова, казненная 18 октября 1907 г. — Г. К.)... Перед уходом ее мы долго не спали, сидели всю ночь. Вспоминали тебя... <...> Я рад за нее... А ты не вини себя... Вина на нем (Рымше. — Г. К.). <...> Если будет возможность бежать — помогу»1180.
Клапина — Траубергу: «Вы, строитель, должны перешагнуть всех нас и отдать себя последним. Чтобы пережить многих и чувствовать себя всё-таки строителем, нужны нечеловеческие силы... Они есть у Вас, эти могучие силы, которые воспитываются великим страданием и переживанием души... Эти силы побуждают идею не останавливаться ни перед чем, шагая через трупы близких людей... Вам придется перешагнуть через Альвину (Шенберг. — Г. К.), придется растоптать этот нежный цветок. На Ваши плечи ляжет тяжелый гнет. Как бы я хотела тогда быть с Вами, строитель»1181.
Ввиду ареста 22 ноября 1907 г. Карл не смог организовать побег Клапиной. В одном из писем, обнаруженных при обыске в его доме, она просила членов отряда связаться с ее матерью1182. Сношения эти, по-видимому, действительно имели место1183.
Петербургская охранка к тому же располагала сведениями — явно неправильными, — что Евдокия Николаевна прививала Зинаиде «самые крайние революционные воззрения»1184. 19 декабря 1907 г. мать Клапиной была арестована в Вязьме. Ее отвезли в Петербург, где почти 3 месяца держали в ДПЗ. Сначала даже предполагалось сослать Евдокию Николаевну на 5 лет в Якутскую область под надзор полиции. Но затем намерения властей изменились. 10 марта 1908 г. дело о ней было прекращено, а 17 марта ее выпустили на свободу1185.
Несколько слов о дальнейшей судьбе Рымши. Во избежание немедленного разоблачения своего провокационного поведения в деле Редигера писарь был задержан еще 20 июля 1907 г. и, как указывалось в официальной бумаге, «содержался под стражей при Петербургском охранном отделении»1186. В действительности с момента ареста по 10 июля 1909 г. Рымша работал в столичной охранке по специальности — в качестве писца1187. Ни в какие исправительные арестантские отделения, вопреки приговору суда, его не отправляли.
18 марта 1909 г. Драчевский и Герасимов обратились к Столыпину со специальным письмом. В нем они просили премьера ходатайствовать перед императором о полном помиловании Рымши, а также — «в целях сокрытия своей личности от преследования со стороны революционеров» — даровать ему право «впредь именоваться Преображенским»1186.
В течение апреля 1909 г. положительное решение вопроса о писаре было согласовано со Щегловитовым и Редигером1188. 8 мая 1909 г. — по докладу Столыпина — Николай II полностью помиловал Рымшу и разрешил ему взять новую фамилию1189.
29 июля 1909 г. новоявленный Преображенский стал полицейским надзирателем в столичном охранном ведомстве. В сентябре 1909 г. Рымша был — по рекомендации Редигера — назначен
помощником пристава I части г. Бердичева Киевской губернии. Здесь он служил с 22 сентября 1909 г. по 26 января 1910 г. Первоначально начальство было очень довольно его усердием. Но потом из-за совпадения его новой фамилии с фамилией одного из действовавших в Петербурге революционеров к нему возникло недоверие. Масло в огонь подлила и газетная публикация, где прямо заявлялось, что помощник пристава ранее участвовал в террористических актах. После этого Рымшу причислили к штату Киевского губернского правления, мотивируя это тем, что он не пригоден к полицейской службе1190.
Материальное положение бывшего писаря было, по его словам, крайне тяжелым, ибо на руках у него находились жена и девятилетний сын. К тому же в Бердичеве Рымша влез в долги. В связи с этим в 1910 г. он просил директора Департамента полиции оказать ему материальную поддержку1191.
Было ли это сделано и что случилось с Рымшей дальше, неизвестно.
Отъезд из Петербурга части боевиков. Арест М. С. Фельдмана и А. И. Карташёвой
Вернемся к Карташёвой и Фельдману. Последний пишет, что именно Карташёва 19 июля 1907 г. получила от Рымши сигнал в столовой о наличии Редигера в министерстве. А затем, вынув носовой платок в Александровском саду, дала знать Клапиной и Файнбергу о появлении автомобиля министра у подъезда ведомства и, не дожидаясь развязки, быстро ушла из сада и уехала в Териоки1192.
Относительно присутствия Карташёвой с Рымшей в кофейне Фельдман, безусловно, неправ. Однако и второй эпизод, с платком в саду, кажется нам маловероятным. Клапина с Файнбергом сидели напротив «дома со львами» и без всякого условного знака должны были увидеть автомобиль. К тому же за ними и за всеми окружающими велось плотное наблюдение, и уж Карташёву, хорошо известную филерам, непременно заметили бы. Так что, судя по всему, мемуариста тут серьезно подводит память.
Но то, что он говорит о дальнейших событиях, не противоречит другим источникам. Вечером 19-го и утром 20 июля Карташёва
и Фельдман, жившие в тот момент на даче около Териок отдельно от Трауберга и других членов ЛБО, ждали экстренного выпуска газет с извещением о покушении на Редигера. К их недоумению ни о чем подобном не сообщалось.
