внешнего подъема духа, нет, а глубокой воспитательной работы, где бы можно было будить энтузиазм, красоту души, беззаветную готовность на борьбу за далекое светлое „завтра“... Но я со своими силами, со своими малыми знаниями и неумением правильно, логично мыслить (ведь у меня всё время воспитывалось рев[олюци-онное] чувство и очень мало ум) часто терялась, раздражалась, „не умела“ работать так, как я это понимаю».
Недовольство пропагандистской работой приводило Клапину к мысли о том, что нужно бороться «другим путем», т. е. террором. Объясняя свое желание быть террористкой, она не скрывала своего стремления к смерти, упоения ею: «Чего я не сделала своей жизнью, я сделаю смертью. Я вложу всю свою душу безраздельно туда, не только ее, но и всю себя». При этом она понимала всю сложность и моральную неоднозначность террора (вспомним ее отзыв о Трауберге со словами о том, что террор — «страшное дело, над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского <...> интеллигента»).
Обращаясь к матери 18 июля 1907 г. — накануне террористического акта — Клапина пишет жестокие и вместе с тем проникновенные слова:
«Мама, ты будешь страдать, отец не перенесет, может быть, этого... но страдание воспитывает красоту... А разве можно жить без нее, разве теперь психология людей, их личные и общественные отношения не изуродованы? Если так, мама, то это страдание даст тебе и силы перенести его и жить дальше, чтобы бороться. Мама, с тех пор как я отдалась этого рода борьбе, я спокойна; я живу полной жизнью, я умираю счастливой1, а разве в счастье детей не заключается счастье родителей? Пойми и прости меня.
Прощайте все, целую. Последний привет товарищам, N и всем, кто был мне близок, насколько это слово идет по отношению ко мне. Неужели папа не поймет меня?»1137
Экзистенциальная свобода погибающего, полнота жизненных ощущений перед разверзшейся могилой очень характерны для мироощущения людей Серебряного века — той эпохи, в которую жила Клапина. Тонкая, чуткая и страстная девушка искала красивой и очеловеченной жизни и парадоксальным образом нашла ее в убийстве и смерти, браунинге и виселице. И она была только одной из многих на этом тернистом пути.
Самуил Файнберг
Самуил Исаевич Файнберг по своим духовным свойствам был очень похож на свою компаньонку в деле Редигера. Они составляли хотя и фиктивную, но по-своему гармоничную пару.
Самуил Файнберг учился в местной гимназии, где довольно рано увлекся революционными идеями. В 1903 г., находясь в последнем, восьмом классе, был привлечен к дознанию по делу об издании нелегального ученического журнала «Братство» и, по всей видимости, ненадолго задержан. Затем отдан на поруки родителям под залог в 1000 рублей и исключен из учебного заведения1140.
Файнберг перебрался в Томск, где стал студентом юридического факультета Томского университета1145. В октябре 1905 г., вернувшись в Иркутск, он активный участник дружины, созданной для защиты интеллигенции и евреев от погромов со стороны местных черносотенцев1146. Подобно Карташёвой, на один день, с 21 по 22 октября 1905 г., задерживался полицией1147. Согласно данным Иркутского охранного отделения, Файнберг «принимал деятельное участие в беспорядках», происходивших в городе в конце 1905 г., но «до применения в отношении его следственных действий» скрылся из Иркутска в январе 1906 г.1148 Полицейская агентура также сообщала, что Файнберг был организатором эсеровских кружков среди рабочих и учащейся молодежи, где пользовался большим авторитетом, и «являлся личностью террористического направления»1149.
гарнизона, раздавая нм различные брошюры и воззвания, призывающие к неповиновению начальству. 14 июня во время сходки нижних чинов его задержали и отправили в киевскую тюрьму1151. 9 декабря 1906 г. Киевская судебная палата приговорила его к двум годам заключения в крепости. 22 марта 1907 г., после отклонения Сенатом кассационной жалобы осужденного, приговор был «обращен к исполнению»1152. Однако вскоре Файнберга выпустили на свободу под залог. Он немедленно перешел на нелегальное положение, а потом на некоторое время уехал в Германию1153.
Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран1154.
К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена — уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва1155. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь — Ольга1156.
Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»1157.
Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного1158. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»1159. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, — мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, — не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»1160.
Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни — еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»1161.
Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали — за вдумчивость, принципиальность, стойкость
в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений1162.
Провал попытки убийства А. Ф. Редигера
Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу1165. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)1166.
Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их1167. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов1168.
