(террористы. — Г. К.) страдаем от психоза самопожертвования», — говорил Колосов весной 1907 г. Калашникову, а в «героизме», воодушевлявшем боевиков, видел «род духовной слабости». Он призывал Калашникова и Резовскую «избавиться от этой болезни и вернуться вместе с ним к нормальному образу жизни»1018.
Калашников чувствовал, что Резовская готова согласиться с Колосовым. На самого Калашникова аргументы Колосова тоже произвели немалое впечатление, но, будучи человеком чрезвычайно увлекающимся и раздираемым противоречиями, юный боевик одновременно поддавался и влиянию Левенсона.
Левенсон покорял своим безграничным фанатизмом, несгибаемой волей и железной логикой, свободной от всяких сантиментов. Перед этой логикой, пишет Калашников, отступал почти каждый, кто имел с ним дело. В период кризиса отряда сила сопротивляемости его идеям у некоторых боевиков оказалась гораздо меньшей, чем это, казалось бы, должно было быть. В частности, полностью подпал под влияние Левенсона Измайлов1019. И Калашников, летом 1906 г. с возмущением отвергший сходные идеи Зубова, на сей раз во многом признавал правоту Левенсона: «...Мой внутренний конфликт понуждал меня принять его лозунг „В борьбе с врагом оправданы все средства“. Что мог я сказать ему? <...> Мы были подобны разорившимся картежникам, готовым поставить на карту всё, что у них осталось. А последней картой в азартной игре, которую мы вели, было как можно более эффективное убийство»1020.
Калашников, однако, не был последовательным в своих радикальных настроениях и по ночам, проснувшись от тяжелого сна, часто испытывал ощущение ужаса от жизни, которую вел, и от того, что сулил ему завтрашний день: «Мне хотелось встрепенуться и куда-нибудь удрать, стать обычным человеком <...> Но я не мог. Это казалось мне предательством товарищей и той работы, которой я посвятил себя»1021.
В качестве еще одного примера осторожного отношения членов отряда к террору можно привести Елену Александровну Иванову, вступившую в ЛБО в июне 1907 г. Мещанка по происхождению, она родилась в Казани 11 сентября 1883 г.1022 С восьми
лет жила в Тифлисе. Ее семья принадлежала к передовому интеллигентному обществу, но при этом была далека от революционного движения. Родители не жалели денег на обучение дочери, которая до поступления в седьмой класс женской гимназии воспитывалась дома. Музыка, театр, частые путешествия с отцом или матерью почти по всей России существенно расширяли кругозор и повышали культурный уровень ребенка1023. В своих автобиографических показаниях от 7 марта 1908 г. Иванова вспоминала: «Мне давали всё, что составляет красоту жизни, и учили, как пользоваться этим <...> Детство мое было счастливое и веселое»1024.
В четырнадцатилетием возрасте Иванова вместе с отцом съездила в Париж. Эта поездка произвела на нее огромное впечатление. Она писала: «...Там, в галереях Лувра, я впервые поняла, что такое красота, поняла, как велик человек! Словно завеса какая-то упала, и передо мной открылся новый, ослепительно прекрасный мир. <...> Шиллер, Тургенев, Белинский — как хороша, как прекрасна может быть человеческая душа! <...> Даже на природу я взглянула другими глазами: во всём такая гармония, красота. Жизнь был.' так прекрасна, а человек так хорош!»1025
Ивановой захотелось узнать правду жизни во всём ее много образии — снизу доверху. Что такое низ, она увидела, походив по ночлежным домам и трущобам. После этого ей долго не спалось по ночам. Свои выводы она подытожила такими словами: «С одной стороны, видишь, как велик человек, а с другой — как низко он пал, в какую грязь затоптан. <...> Из этого ужасного противоречия родилось во мне то чувство возмущения и обиды за поруганное человеческое достоинство, которое привело меня сюда (в ЛБО и, как следствие, в тюрьму. — Г. К). А вместе с тем
родилась непоколебимая вера в человека, п[отому] ч[то] даже на самом низу я нашла в душе его искру Божью. И эта вера не покидала меня с тех пор; она была моей путеводной звездой»1026.
Но что нужно, чтобы не дать погаснуть искре Божьей, помочь ей разгореться? Иванова долго искала ответ и пришла к следующему заключению: цель жизни человека — познание истины, а путь к этому — наука и искусство. Она засела за книги, окончила в 1903 г. 2-ю Тифлисскую гимназию и уехала в Петербург продолжать учебу. Здесь она поступила на физико-математическое отделение Бестужевских курсов и училась на них свыше трех лет, до ухода по собственному заявлению 1 февраля 1907 г.1027
На курсах Иванова первоначально занималась лишь учебой. Отвергала «не только насильственные перевороты или террор», но и «самую мирную деятельность, раз она была нелегальна». Считала, что нельзя достичь ничего хорошего, применяя нечестные средства. Даже чтение нелегальной литературы казалось ей морально вредным, ибо ее приходится читать тайно, «а значит — лгать». Ее политические воззрения не шли дальше надежд на то, что русско-японская война сыграет роль крымской кампании 1853-1856 гг. — вскроет все язвы государственного устройства и побудит правительство к либеральным реформам. При этом она желала победы русской армии и не сомневалась в ней1028.
А дальше наступило 9 января 1905 г. — знаменитое Кровавое воскресенье. Тогда вследствие массового расстрела мирных демонстрантов погибло, по официальным и, возможно, заниженным данным, 130 человек1029. Иванову всё это ударило «как обухом по голове» — она «решительно не понимала, что заставляло правит[ельство] так поступать»1030. Затем последовали назначение известного своей жесткостью Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел, серия поражений на Дальнем Востоке. Иванова стала читать книги социально-политической тематики и постепенно пришла к выводу, что самодержавие «никогда не пойдет
на добровольные уступки» и «с грубой, дикой силой борьба возможна только силой»1031.
Однако проблема террора и — шире — революционного насилия мучила ее: «Право на жизнь — это священнейшее право человека. Ни за какое преступление нельзя лишать человека ее, а между тем революция невозможна без убийств с обеих сторон. И искупятся ли все ужасы революции тем, что она может дать?» И лишь после долгих размышлений она пришла к заключению: «...Лучше убивать, чем покорно переносить унижения и оскорбления»1032.
Походив на митинги и изучив литературу различных партий, Иванова вступает в ПСР, где первоначально выполняет разные технические поручения. Потом какое-то время работает пропагандисткой1033. В этот период Иванова окончательно становится убежденной сторонницей террористической борьбы, объясняя: «Ужасы карательных экспедиций, в[оенно]-полевых судов, гибель товарищей способствовали этому»1034.
При этом она отрицает террор «как наказание и месть» и признает его «только как средство защиты», добавляя: «Средство это крайнее и может быть применено только тогда, когда ничего уже больше не остается делать»1035.
Для Ивановой также важен тот факт, что террористический акт является следствием ясно выраженной воли народа или — если точнее сформулировать ее мысль — большинства передового общества. В качестве примера она приводит убийство Павлова, заклейменного именем палача еще в I Думе: «Истинно всенародная казнь над безумным злодеем свершилась! Кто не помнит ликования, кот[орое] вызвало это убийство! <...> Если бы я и сомневалась раньше в огромном значении террора, то дело Павлова окончательно разрушило бы все сомнения»1036.
Но и в этот момент Иванова не изжила свои колебания — они, по-видимому, остались с ней навсегда: «Ведь даже при самом ничтожном участии ты участвуешь в убийстве человека. Что дает именно мне право быть судьей? Достойна ли ты, достаточно ли
чисты побуждения, заставляющие тебя идти на это? Не толкает ли тебя чувство мести, ненависти?»1037
