Тем не менее Иванова решает вступить в боевой отряд. К тому времени она уже немного знакома с Карлом и много наслышана о нем от своих товарищей. Столкнувшись с ним ближе, понимает, что прекрасно с ним сработается. А личность главы боевой структуры играет для нее огромную роль: «Не только как организатор, но и как человек он должен стоять высоко. Чтобы работать вместе, я должна была верить в него, любить и уважать его. Трауберг был таким человеком»1038.
Путь Ивановой в террор и ЛБО не был прямой линией. «Легкости» в отношении к убийству у нее не было и в помине. Ее решение стать боевиком — тщательно обдуманное и выстраданное, но даже при этом она продолжала сомневаться, понимая всю нравственную неоднозначность террористической практики.
Страстная любовь Ивановой к свободе и неприязнь к любой тирании — это ее искренние и глубокие убеждения. Забегая вперед, отметим, что большинство уцелевших членов ЛБО, включая Иванову, в 1917—1920 гг. противостояли новой, большевистской авторитарной власти.
Рефлексия по поводу оправданности насилия имела место не только у Трауберга, Калашникова и Ивановой. В еще большей степени эта черта проявлялась у «совести отряда» — А. М. Распутиной, вступившей в него не ранее июля 1907 г. Ю. М. Зубелевич свидетельствовала: «Васса (партийная кличка Распутиной. — Г. К.) отдавала себе вполне ясный отчет в том, на что она идет, и не с легким сердцем шла она на него. „Неужели ты не содрогаешься при мысли, что ты убьешь человека, хотя бы врага?“ — спрашивала она молодую подругу (о ком шла речь, неизвестно. — Г. К.), и когда та отвечала, что в такой момент почувствует только радость от сознания исполненного долга, Васса удивлялась и не понимала этого. „Как можно не сознавать ужаса смерти? — говорила она. — Я мирюсь с ним, но всё-таки ужас остается ужасом“»1039.
Наверное, сложно требовать рефлексии по поводу политических убийств от всех участников борьбы, ведущейся с властью не на жизнь, а на смерть. Но людей, способных к такой рефлексии,
в ЛБО было не так уж и мало, вопреки утверждению неизвестного мемуариста.
Дело историка не судить, а понимать. Но и перед «судом истории» этим людям есть что сказать в свое оправдание. Если при всём своем нравственном идеализме они становились на путь террора, то именно потому, что в общественной и культурной ситуации того времени не могли найти иного решения своих моральных запросов. И они могли бы повторить вслед за Траубергом: «Террорист по природе человек не жестокий. К жестокости его вынуждает правительство. Он хорошо сознает весь ужас и глубоко чувствует всю жестокость террора. Но другого выхода нет, и приходится идти этим путем»1040.
2.6. Будни отряда весной и в июне 1907 г.
Попытки осуществления террористических актов против министра юстиции
И. Г. Щегловитова и министра финансов
В. Н. Коковцова
После роспуска II Государственной Думы 3 июня 1907 г. ЛБО возобновил свою деятельность. До этого в течение более чем трех месяцев члены отряда были предоставлены самим себе: эсеры на время работы Думы прекратили террор.
Относительно Трауберга есть не полностью доказанные сведения, что в этот период он принимал участие в побеге Ю. М. Зубелевич, арестованной 18 декабря 1906 г. в Петербурге.
Зубелевич задержали под именем дочери священника О. А. Насоновой в качестве делегата съезда Всероссийского железнодорожного союза — профессиональной организации, находившейся под сильным влиянием ПСР. У полиции возникли сомнения в подлинности ее документов, но паспорт при проверке оказался настоящим. После рассмотрения обстоятельств дела Особым совещанием при МВД Столыпин 8 марта 1907 г. постановил: «...Подчинить Насонову гласному надзору полиции в избранном месте жительства за исключением столиц и столичных губерний на один год»1041.
Казалось бы, Зубелевич получала легкое наказание, но существовала опасность, что при дальнейшем судебном следствии ее личность будет раскрыта. Это, в свою очередь, могло привести к многолетней каторге или даже к смертной казни за участие в Кронштадтском восстании. К тому же охранка по-прежнему не была уверена, что она та, за кого себя выдает. Чтобы удостовериться в этом, Зубелевич решили препроводить в Оренбург — место жительства ее «сестры» М. А. Насоновой1042.
17 мая 1907 г. в здании Оренбургского полицейского управления последняя признала в арестантке свою сестру, целовалась
и обнималась с ней. Затем Зубелевич, еще в дороге почувствовавшая себя нехорошо, была помещена в местную больницу1043.
А в ночь с 17 на 18 мая, еще до полуночи, во двор лечебницы ворвались от 15 до 20 вооруженных людей. Двое из них подошли к ночному сторожу и оказавшемуся во дворе повару и приказали им молчать. Остальные заняли все двери больницы. Трое вошли в палату, где находилась Зубелевич, и вслед за этим она скрылась вместе со своими освободителями.
М. А. Насонова после бегства Зубелевич отказалась от своих первоначальных показаний и заявила, что та не является ее сестрой1044.
В. Н. Фигнер, легендарная народоволка, связанная впоследствии с эсерами, сообщает — без указания источника своих сведений, — что Карл лично участвовал в освобождении Зубелевич и сам увез ее в Финляндию1045. Исследователь А. Е. Исковский в своих статьях приводит полицейские документы, из которых также вроде бы следует, что Трауберг и три его боевика принимали участие в данном предприятии1046.
Всё это можно было бы считать доказанным, если бы не одна загадка: почему сама Зубелевич в своих воспоминаниях о ЛБО и Трауберге ни словом не упомянула об этой истории? По каким-то причинам не хотела об этом писать, или всё же не Карл освободил ее из заключения? У нас нет ответа на этот вопрос, поэтому сведения Фигнер и Департамента полиции вызывают некоторые сомнения.
* * *
Фельдман, Левенсон и еще один сибиряк, входивший в ЛБО (возможно, тот самый бывший почтово-телеграфный работник, что носил кличку Пётр), провели часть своего «отпуска» в Томске, где в конце апреля попытались организовать санкционированную ЦК ПСР экспроприацию денег Западно-Сибирской железной дороги. Трауберг не возражал против этой поездки, снабдив
Однако вся эта затея провалилась, поскольку сговорившийся с Фельдманом стражник в последний момент испугался и сам донес на экспроприаторов. В результате пролетку охраняли десять стражников, и деньги в ней находились не в портфелях, а в т.п. несгораемом ящике, т.е. фактически сейфе. Тогда Фельдман и Левенсон вернулись в Финляндию, взяв с собой некоего эсера Н. М. Сухова, вошедшего затем в ЛБО; третий их товарищ остался в Сибири1047.
Калашников описывает ситуацию в ЛБО весной и — до некоторой степени — летом 1907 г. в чрезмерно мрачных тонах: «Мы вступили в полосу невезения. <...> Имелись свидетельства, что шпионы следят за нами. В конце концов всей группе пришлось покинуть Петербург и поселиться в Финляндии. <...> Наш отряд продолжал существовать по инерции, не более того. <...> Вставал вопрос, не целесообразнее ли временно распустить отряд, но никто не готов был одобрить такое решение в тот момент, когда мы оставались практически единственной силой, способной возобновить антиправительственные взрывы. Но слово „сила“ неверно: на самом деле у нас не было мощностей для того, чтобы действовать. Оставаться на своем посту для нас было просто делом чести»1048.
Кроме того, что почти все члены ЛБО весной и летом 1907 г. действительно жили в Финляндии, всё остальное из сказанного Калашниковым является сильным преувеличением и отражает скорее его субъективные переживания, чем реальное положение дел. Во всяком случае, Фельдману, вернувшемуся в Териоки, Трауберг сообщает радостные вести: ЛБО существенно увеличился, настроен бодро. Улыбаясь, он прибавляет: «Нас разложить невозможно»1049.
