Однако этот юноша через несколько месяцев (надо полагать, речь идет о лете 1907 г.) умудрился сделать в ЛБО «карьеру». На общем собрании отряда решено было выделить троих человек, которые составят центр всей деятельности ЛБО. Они будут распределять между собой стоящие на очереди террористические акты и самостоятельно вести дело, докладывая на собрании только его план для утверждения. В особых случаях допускалось одобрение их действий всего лишь двумя остальными членами центра ЛБО. И одним из «центровиков» стал упомянутый юноша.

Ко всему этому требуются подробные комментарии. Во-первых, судя по сходству биографии, неизвестный мемуарист явно имеет в виду Левенсона. Правда, к январю 1907 г. ему было не 17, а 18 лет, но это расхождение не принципиально.

Во-вторых, Фельдман, вспоминая прошедшее в первой половине июня 1907 г. общее собрание отряда, свидетельствует, что в ЛБО действительно были созданы три группы для подготовки к трем различным покушениям и во главе их стали Трауберг, сам Фельдман и Карташёва¹⁰¹⁶. Но ни о какой руководящей роли Левенсона Фельдман не упоминает. Не говорит об этом и Калашников. Так что здесь неизвестный мемуарист — вероятнее всего, из-за плохой информированности — сообщает недостоверные сведения.

И в-третьих, уже по сути дела отметим, что из одного только факта участия Левенсона в плохо организованном побеге совсем не вытекала его непригодность в качестве террориста ЛБО: ведь он, согласно рассказу самого неизвестного мемуариста, обладал боевым опытом, энергией, храбростью, пылким темпераментом. И юный возраст сам по себе тоже не был помехой для вступления в отряд, поскольку в революцию и террор Левенсон ушел задолго до этого и его выбор был абсолютно сознательным. Таково было

время: большинство боевиков — во всех эсеровских боевых группах — были очень молоды. Самому Карлу к началу 1907 г. исполнилось всего лишь 26 лет.

Другое дело, что Левенсон — как следует из записок Калашникова — был сторонником моральной вседозволенности и отрицателем всех тех ценностей, за которые боролся ЛБО. Поэтому его прием в отряд действительно был ошибкой. Однако об этой стороне вопроса неизвестный мемуарист как раз ничего не пишет.

На обвинении руководства ЛБО в легкомыслии при зачислении в отряд 17-18-летних «детей» стоит остановиться особо.

Выше уже описывались правила принятия в ЛБО новых членов — оно производилось исключительно на общем собрании отряда после предварительного изучения личности кандидата. Чтобы зачисление людей в ЛБО производилось механически, исходя лишь из наличия революционного прошлого, без учета личных качеств и революционной зрелости — такого источники (Фельдман, Шнееров, Клапина, Калашников) не подтверждают.

Словно отвечая на будущие упреки в адрес ЛБО, сам Трауберг в своем заявлении на следствии 4-6 марта 1908 г. написал:

«Действительно ли партийные вожаки подхватывают выброшенных жизненной колеей людей, „наструнивают“ их и „пускают“ на террор? Подхватывать террористов не приходится, число их велико. Долго им приходится стучаться в дверь того или другого боевого отряда, прежде чем туда впустят. <...>

Клапина вела долгую и упорную борьбу с товарищами прежде, чем попала в отряд. <...> А сколько времени ждали Лебедева, Синегуб и др[угие] и сколько раз обращались к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»¹⁰¹⁷.

Л. С. Синегубу при приеме в ЛБО было 20 лет, Е. Н. Лебедевой — 19 лет. Оба они ничем не подвели отряд. Наиболее юными из остальных к моменту вступления в ЛБО были: Э.-М. Я. Резовская (18 лет), П. А. Воробьёв (18 лет) и Н. А. Макаров (17 лет), а также В. Л. Янчевская (17 лет). О Янчевской, вступившей в ЛБО уже после ареста Трауберга, сейчас говорить не будем.

Резовская, как будет сказано ниже, совершила грубую конспиративную оплошность, едва не приведшую к аресту руководителей отряда. Воробьёв своей невыдержанностью наряду с Н. Лиходедовым сорвал покушение на Дубасова. Так что Трауберг — в общем недурной психолог — действительно мог иногда

ошибиться. Однако во время следствия и суда Резовская и Воробьёв вели себя безупречно, не сказав ничего лишнего.

О Макарове, 13 августа 1907 г. застрелившего начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») А. А. Иванова, подробно будет говориться в соответствующей главе. Здесь только скажем, что Макаров был одним из «образцовых» террористов ЛБО: он безукоризненно вел себя как во время самого акта, так и на следствии, суде и в момент казни.

Подведем итоги. Имеющиеся факты в целом опровергают обвинения автора мемуарной заметки в адрес руководства ЛБО. Ошибки при подборе членов отряда имели место, но система приема лиц в ЛБО не была формальной и легкомысленной.

Третий тезис неизвестного мемуариста — это легкое отношение деятелей ЛБО к человеческой жизни. Он пишет: «В массе своей членами Летучки не поднимался вопрос: „Почему и на каком основании они имеют нравственное право убивать человека? Кто дал им это право?“ <...> Он казался им решенным сам собой и до того очевидным, что ежели б спросить кого-нибудь из этого рода боевиков — <...> он смог бы ответить разве только: „А разве вам это само собой не ясно? <...> Да ведь этот же человек агент правительства, а потому... о чем же здесь разговаривать!..“»

Такое восприятие людей, занимающих административные посты, вело — по мнению автора очерка — к тому, что жизнь любого, в том числе и товарища по отряду, не казалась особо ценной. В качестве доказательства приводится история с гибелью Егорова из-за отказа ЦК ПСР выделить деньги на его спасение. Мемуарист утверждает, что при более глубоком понимании ценности человеческой жизни члены отряда должны были «выйти из него, дабы не принимать на себя тяжелой ответственности за никому не нужную смерть Николая Егорова».

Что касается дела Егорова, то нами уже описывалась реакция боевиков на поведение ЦК ПСР в этом эпизоде: горе и скорбь по товарищу, с одной стороны, и негодование на бездушие ЦК — с другой. Но выйти в знак протеста всем членам ЛБО из отряда (или вообще из ПСР) означало бы бегство с поля сражения, т. е. фактически дезертирство. Это было бы то же самое, как если бы во время войны серьезное боевое подразделение самораспустилось из-за проявлений черствости и равнодушия со стороны

верховного командования. Думается, при таком максимализме любая война была бы проиграна без борьбы.

Если же говорить вообще о «нравственном праве убивать человека», то здесь автор заметки затрагивает самую проблемную сторону революционного терроризма вообще, а не только ЛБО. Отвергнув притязания государства на исключительное осуществление карательных функций, революционеры наделяют себя правом — когда «дремлет меч Закона» — самостоятельно выносить смертный приговор и приводить его в исполнение. Само собой разумеется, это происходит в обход следственных и судебных процедур, а доказательством вины зачастую служат непроверенные слухи, ангажированное общественное мнение, да и вообще «слуги царя», то есть фактически все государственные чиновники, изначально лишены презумпции невиновности. Такое положение дел и вправду ведет к инфляции представлений о ценности человеческой жизни, к ощущению собственной исключительности, к нездоровому азарту игры со смертью (одновременно в роли и охотника, и жертвы), к готовности оправдать любые прегрешения против морали, коль скоро они служат гипотетическому благу человечества.

В главе о Трауберге мы много писали о том, как нелегко давалось ему оправдание террора. Эта позиция была далека от той легковесности, которую приписывает всему ЛБО автор вышеупомянутого очерка.

Н. Колосов, одно время руководивший Летучим боевым отрядом Сибирской области и успешно организовавший убийство в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова, разочаровался в терроре и решил никогда больше в подобных делах не участвовать. Он пришел к выводу, что террор «ведет к моральному упадку всех причастных к нему», и как на яркий пример подобной деградации указывал на Левенсона. «Все мы