По рассказу Якушева (в изложении Митрофанова), когда Александров открыл дверь, минер несколько раз выстрелил в него и убил, а затем нашел Якоби и нанес ей штыками смертельные
раны530. Автор статьи в «Книге русской скорби» добавляет к этому, что убийц было несколько, в том числе и еще один бывший вестовой полковника531.
Якушев доложил Алексееву: «Хотя вы и не желали, чтобы я убил, но я убил и убил по злобе, исполнил свой долг обещания»532.
Относительно убийства Врочинского источники расходятся. Митрофанов со слов Алексеева сообщает, что капитан был убит, так как не сдался при аресте, а начал сопротивляться и схватил штык одного из солдат. Тогда Врочинского пронзили штыками и добили прикладом винтовки533.
«Книга русской скорби» дает другую версию событий. Капитана изначально хотели убить и принялись колоть штыками. Его старушка-мать умолила пришедших пощадить сына. Однако, когда минеры уже уходили, Врочинский попытался встать и потянулся за револьвером. После этого ему ударом приклада проломили череп534.
«Книга русской скорби» также рисует в превосходном виде душевные свойства обоих офицеров и Якоби535. Но поскольку там в такой тональности написаны все характеристики, понять, где это правда, а где нет, невозможно.
* * *
После подавления восстания начались суды и казни. Они проходили в три этапа.
Первый — день ликвидации бунта, т.е. 20 июля 1906 г.
Схваченных на форте «Константин» минеров и саперов предполагалось отправить в Кронштадт для следствия и будущего процесса. Однако начальник инженеров крепости генерал-майор В. И. Ракинт получил приказ коменданта генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга задержать отправку и «произвести расследование, полевой суд и казнь расстрелянием»536.
Повстанцев препроводили в лагерь инженерных войск. Сюда же были вызваны различные офицеры, составившие суд. Началось скоропалительное следствие. Далее, согласно рапорту Ракинта, произошло следующее:
«Видя, что дело туго подвигается, я вошел в круг арестованных, обратился к ним с увещанием выдать зачинщиков и убийц своих начальников, пригрозив при запирательстве массовым расстрелянием. Это подействовало; немедленно нижние чины минеры начали выдавать зачинщиков и убийц <...> После того были сняты показания, кто на кого указывает <...> снято показание с убийц»537.
Митрофанов утверждает, что под угрозой массовой казни все минеры, ходившие к Александрову и Врочинскому, сознались сами, чтобы не подвергать опасности жизнь остальных538. Так или иначе, было выделено восемь человек. На одного из них имелось лишь одно указание, поэтому его не стали тут же убивать. Семеро остальных, в том числе Алексеев и Якушев, были немедленно приговорены к расстрелу.
В начале шестого часа дня все эти минеры закончили свое земное существование. Могилы для них рыли сами задержанные под присмотром караула. После казни, как сообщает Ракинт, «войска и арестованные были пропущены церемониальным маршем через места могил»539.
Второй этап репрессий опять-таки касался выступления минеров и саперов. 5 августа 1906 г. в Кронштадте Временный военный суд под председательством генерал-майора В. А. Томашевича вынес смертный приговор десяти лицам. Среди них — Т. Герасимов, Константин Иванов, Конаков и Тер-Мкртчянц540. Ранним утром 7 августа они были расстреляны541.
В обвинительном акте подсудимым инкриминировались не только арест офицеров, захват батареи «Литке» и форта «Константин», перестрелка с войсками и т. п. Им всем вменялось в вину
и соучастие в убийстве Александрова и Врочинского542. Эта же мотивировка фигурировала в приговоре суда543.
И тут уже сложно говорить об адекватности обвинителей и судей. Все семь человек, имеющих какое-либо отношение к гибели офицеров, были казнены еще 20 июля. Приговоренные к смерти руководители бунта, наоборот, сделали всё, чтобы избежать жертв. Конаков перед самым расстрелом сказал: «Снимите с нас позорное клеймо убийц офицеров, в остальном же мы виноваты»544.
Несправедливость приговора понимали и сами подсудимые. Константин Иванов писал матери: «Если бы город не был на военном положении, то, конечно, ни о какой смерти или каторге не могло и быть речи...»545 Большинство обвиняемых минеров просили у судей снисхождения546. Но оно проявлено не было. По свидетельству Митрофанова, Адлерберг лично присутствовал на суде и способствовал вынесению максимально сурового решения547.
Расстрел Константина Иванова вызвал наибольший резонанс в эсеровской среде. После его казни к его матери пришел Егоров и пообещал ей убить главного военного прокурора Павлова как одного из виновников гибели ее сына'.
Константин Иванов был незаурядным и обаятельным человеком. Сын ремесленника, родившийся в 1881 г. в Петербурге, он с 16 лет работал на различных заводах. При этом заботился о своем образовании, окончил какие-то вечерние курсы. Несколько раз ездил за границу — в Германию и Францию548. В Париже Иванов слушал лекции в Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой знаменитым либералом М. М. Ковалевским549.
ареста и накануне расстрела говорят о нем как о любящем и внимательном сыне. В одном из
посланий он признается: «Ах, мама, как мне хочется тебя еще хоть раз увидеть, поцеловать тебя и целовать без конца твои руки, ноги, твои добрые хорошие глаза. <...> Я любил и люблю тебя, как никто на свете, как может только любить душа человеческая»551.
А в письме, написанном уже перед самой казнью, Иванов прощается с матерью такими словами:
«Милая моя, дорогая, бесценная голубка-мама! Прости своего сынишку Костю, — ему не суждено быть тебе опорой на старости твоих дней. Ах, моя дорогая, как я жалею, что мне не дали с тобой свидания. <...> Просьба моя первая, конечно, чтобы ты не горевала обо мне и позабыла бы меня как можно скорее. У тебя еще есть дети, и ты обрати всю свою любовь на них. Пусть и они всецело посвятят себя тебе, окружат тебя самой сильной любовью. Прощай, мама!»552
Однако суду и власть имущим (как, впрочем, и матросам и минерам, убивавшим офицеров) не были интересны действительная вина и человеческие качества жертв.
Последний, завершающий этап жестоких приговоров и расстрелов наступил в начале осени 1906 г. 17 сентября Временный военный суд в Кронштадте под председательством того же Томашевича приговорил к смертной казни 19 матросов — участников событий 19-20 июля. Согласно обвинительному акту, все они были виновны не только в самом восстании, но и в убийствах и нанесении ран офицерам553.
Между тем из числа убийц Родионова перед судом предстали только Глебко и Лящук, поскольку Егоров и Сорокин скрылись. Последние двое, как известно, убивали и Стояновского. Лица, непосредственно убившие Добровольского и Шумова, судя по опубликованным документам, установлены не были. Два моряка обвинялись в убийстве неизвестного матроса554. Еще двое приговоренных к казни, если верить обвинительному акту, били Добровольского прикладом винтовки555, но данных, что они же и застрелили его, нет.
Основательность приговора к смертной казни остальных 13 человек вызывает сомнения. М. И. Севастьянов обвинялся в том, что, угрожая оружием, заставил одного моряка смениться, а другого стать дневальным, «выгонял нижних чинов во двор, махая обнаженным палашом и угрожая револьвером не желавшим выходить, выгонял их со двора на улицу, размахивая саблей».
И. И. Москаев, «вооруженный винтовкой, заставлял матросов смениться и заступить на дневальство, выгонял нижних чинов из помещения, угрожая убить скрывающихся», «выстрелил в виде угрозы, оборвал телефонный провод и разыскивал винтовки в канцелярии»556.
Ф. К. Голованов и Е. С. Лисицкий арестовывали троих офицеров, «причем Лисицкий приставлял ко лбу одного из них револьвер, предупреждая не шевелиться», а Голованов, приставив оружие к голове одного из моряков, «требовал патронов, вырвал винтовку у часового, стоявшего у цейхгауза»557.
