Потом повстанцы обеих дивизий, то объединяясь, то разъединяясь, бродили по городу. Они заняли морской арсенал, но там имелись лишь винтовки без патронов. Периодически вспыхивала беспорядочная стрельба. Матросами были ранены три встретившихся им офицера. Вскоре мятежников окружила пехота. Большинство из них были загнаны в казармы экипажей и к 5 (по другим данным — к 10) часам утра 20 июля обезоружены и арестованы. Некоторые (включая Егорова и Зубелевич) сумели скрыться507.
Другая группа повстанцев — минеры и часть саперов — захватили оружие и минный городок. Девять офицеров были арестованы, а еще двое убиты в собственных квартирах (один — вместе со своей родственницей). После этого восставшие овладели артиллерийской батареей «Литке» и фортом «Константин», где располагалась крепостная артиллерия. Офицеров на форте арестовали, но никого не убили. Артиллеристы на «Константине» отказались помогать мятежникам. Форт был вскоре окружен пехотой и двумя артиллерийскими ротами. Началась перестрелка. В начале пятого часа утра после пяти-шести залпов шрапнелью повстанцы подняли белый флаг. Затем все они были задержаны508.
Об убийствах со стороны участников восстания расскажем подробнее. Начнем с моряков I дивизии.
Капитан 2 ранга Л. Э. Добровольский был убит при следующих обстоятельствах. Подойдя к толпе матросов, он обратился к ним: «Братцы! Опомнитесь, что вы делаете и на какое вы дело пошли, вернитесь к присяге!» В ответ на это один из моряков сказал: «Довольно мы терпели. Много вы нашей крови попили, теперь попьем мы вашу». Добровольский продолжал уговаривать матросов прекратить бунт, повысив при этом голос, за что один из них сильно ударил его по лицу. Потом его начали бить винтовками. Раздался выстрел. Добровольский упал и застонал. Вторая пуля добила его509.
Зубелевич, на глазах которой произошло убийство, пишет, что эта смерть произвела на всех тяжелое впечатление510.
Приблизительно тогда же или чуть раньше погиб капитан 2 ранга Д. П. Шумов. По словам Зубелевич, он был убит за то, что, как и Добровольский, пытался отговорить моряков от участия в выступлении. Всегда доброжелательный и корректный, Шумов обращался к ним просто, без всякого приказного тона. Однако его обезоружили и собирались увести под арест. И тут один из подошедших матросов, испугавшись, что Шумов может дурно повлиять на повстанцев, ударил его прикладом по голове, а затем и штыком. Штыковые удары продолжились — с ним, пишет Зубелевич, торопились скорее кончить, чтобы не мучился511. Содержащиеся в 3-м томе «Книги русской скорби» (издавалась знаменитым монархистом В. М. Пуришкевичем) сведения о том, что Шумова подняли на штыки, а потом прошли по нему всей толпой, не находят подтверждения в опубликованных источниках512.
Зубелевич так передает свое первое впечатление (обстоятельства случившегося она узнала не сразу): «...Когда я увидела лежащую на земле фигуру, с неловко подогнутой головой к животу, брошенную как собака под забором, меня всю передернуло. То ли самый факт убийства резанул, воочию встало то, о чем до сих пор только отвлеченно думалось, то ли в позе убитого было что-то унизительное, почудилось неуважение к покойнику. <...> Может быть, вынуждены были убить его... И всё-таки...»513
Эсерка-интеллигентка Зубелевич, готовившая восстание, не хотела ненужных убийств и лишней крови, но изменить ход событий она была уже не в состоянии.
Моряки II дивизии, как мы уже писали, тоже отличились в этом отношении. В канцелярии, куда они ворвались, находился дежурный офицер штабс-капитан Л. М. Стояновский. Его надо было нейтрализовать, прежде чем он поднимет тревогу. Егоров лично нанес ему несколько штыковых ран, однако Стояновский успел подбежать к окну, чтобы позвать на помощь. Еще несколько штыковых ударов свалили его514. Помимо Егорова удары нано сил матрос Е. Сорокин. Стояновский умер не сразу, а через пять с лишним часов515.
Егоров так впоследствии объяснял Зубелевич свою роль и свои мотивы: «Я первый поднял на офицера руку. Это убийство — прямо скажу — не было вызвано ни нашей жестокостью, ни кровожадностью. Мы, матросы, считали убийства офицеров во время восстания необходимыми. Я знал, за что и зачем я поднимаю руку. А за чистоту своих намерений и убеждений я ручаюсь»516.
Между тем, согласно материалам расследования, Стояновский пользовался симпатиями моряков своего экипажа. «Человек он был очень хороший», «все любили его как отца родного» — таковы их отзывы. Они до самой смерти ухаживали за раненым и приносили ему воду517.
Впрочем, в воспоминаниях участника восстания Л. А. Ленцнера (писавшего под именем Глебов) содержится другой отзыв о Стояновском. Мемуарист заявляет, что матросы ненавидели его за исключительную грубость и поэтому давно вынесли ему смертный приговор518.
Выйдя с оружием во двор, бунтующие моряки II дивизии столкнулись с капитаном 1 ранга А. А. Родионовым и контрадмиралом Н. А. Беклемишевым. Контр-адмирал строго спросил о причине сборища и приказал немедленно разойтись по казармам. Из толпы матросов выскочил Сорокин и крикнул: «Стрелять». В спину уходящих офицеров полетели пули. Стреляли сам Сорокин, Егоров, Т. Л. Глебко и Е. С. Лящук. Беклемишева догнали и ударили штыком. Родионов был убит наповал, а контр-адмирал — тяжело ранен519. Впоследствии он поправился.
Отметим, что, судя по показаниям на следствии лейтенанта В. Г. Буша, Родионов был мягким человеком и либеральным командиром. Он выступал против репрессий в отношении «дерзких» матросов и приходил беседовать с ними с глазу на глаз с целью «разъяснить им всё и тем вылечить зараженных»520.
Выступлением минеров и саперов руководили унтер-офицер Т. Герасимов и эсеры Константин Иванов, П. П. Конаков и А. М. Тер-Мкртчянц521. Они хотели избежать крови. Т. Герасимов говорил в момент ареста офицеров в минном городке: «...Убивать не будем!» Затем он еще раз повторил свою позицию, сказав, что убийство кого-либо из воинских начальников «не входит в их планы»522. Правда, при задержании одного из поручиков его дважды — в ответ на резкие слова в адрес повстанцев — ударили
прикладом523. Но в дальнейшем с арестованными офицерами обращались гуманно и никакого насилия к ним не допускалось524.
На форте «Константин» офицеров тоже не обижали. Константин Иванов угощал их папиросами, а Тер-Мкртчянц дал им горячего чая. Потом, раздобыв карандаш, он предложил задержанным написать письма к родным, чтобы те не беспокоились, и сам вызвался доставить эти послания по назначению525.
Тем не менее, вопреки намерениям своего революционного начальства, именно минеры совершили самые жестокие убийства во время восстания. Это были те эксцессы, которых невозможно избежать при бунте военных низов с оружием в руках.
Первый взвод минеров под руководством матроса М. Алексеева отправился арестовывать командира минной роты капитана А. А. Врочинского и бывшего командира полковника Н. И. Александрова526. Последний получил новое назначение, но еще не успел уехать из Кронштадта. Оба офицера проживали в собственных квартирах527. Один из солдат — А. Якушев — был раньше вестовым (т.е. кем-то вроде денщика) Александрова и имел на него смертельную личную обиду. Он, согласно мемуарам минера В. М. Митрофанова, заявил Алексееву: «Мое дело не причастно к революционному долгу, но должен вам сказать как старшему, что я убью командира и его жену. Они меня мучили всю мою службу. Больше я не могу терпеть и убью. <...> Пусть меня расстреляют, я сам скажу, что я убил»528.
Митрофанов, судя по всему, напутал в своих записках по поводу жены Александрова - речь шла не о ней, а о проживавшей с полковником его пожилой родственнице А. Н. Якоби529.
