С. Т. Зендриков «вел пропаганду среди матросов, намереваясь убить фельдфебеля», выгонял моряков из помещения, «угрожая смертью неповинующимся, приходил вооруженный с толпой матросов к цейхгаузу», «с оружием в руках находился в комнате во время убийства» Стояновского558.
Отметим два важных момента.
Первый — обвинение в том, что повстанцы с помощью насилия принуждали других участвовать в бунте, могло быть сильно преувеличено. «Нас заставили», «нам угрожали» — слишком очевидная форма самозащиты для матросов, желавших избежать сурового наказания.
И второй — от угрозы убить (даже с приставлением револьвера ко лбу) до реального убийства очень большая дистанция, и судьи должны были это понимать, вынося приговор. Однако этого не случилось.
Казнь происходила ранним утром 21 сентября на одном из крепостных фортов. Полковник И. И. Вальберг, руководивший расстрелом, так описал его в своем рапорте генералу от инфантерии А. К. Водару: «После первого залпа <...> все осужденные упали, но шевелились, и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны
были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни»559.
★★★
Поражение восстания и последующие массовые расстрелы его участников оказали на Егорова огромное влияние. Свои чувства он выразил словами, полными злости, боли и своеобразной романтики: «Было горько и обидно. Отчаяние и неистовая злоба доводила нас до бешенства. Смерть легче перенести, чем пережить такую минуту. <...> Все мы затаили в себе столько злобы, столько гнева, что придет время, хлынет он неудержимой волной и снесет всю накопившуюся за столетия гниль, очистит место для новой светлой жизни, полной радости и правды»560.
Зубелевич, встретившуюся с Егоровым через несколько дней после кронштадтской катастрофы, поразило его лицо: «...Вся сила и полнота чувства отражалась в глазах: и гнев, и ненависть, и жажда мести за поражение, за товарищей, которых приходилось покидать, и вера в будущее, твердая спокойная вера в себя, в свои силы, в свое назначение». По ее мнению, он ощущал себя мстителем за пролитую кровь своих собратьев по вооруженному выступлению561.
С такими настроениями Егоров и решил вступить в ЛБО. Фельдману он объяснил, что после всего происшедшего не в состоянии заниматься спокойной пропагандистской работой и только террор может удовлетворить его562.
Почему Егорова приняли в отряд? Ведь он участвовал в убийстве двух офицеров, виновных, по сути, лишь в том, что они оказались рядом с повстанцами. (Как мы помним, другому моряку, Андрею, убившему полицейского, в приеме в ЛБО отказали по моральным соображениям.) Конечно, были приняты во внимание деловые качества Егорова, о которых говорил Карл, предлагая его кандидатуру для осуществления акта над Павловым. Но была и другая причина — большое личное обаяние Егорова.
По свидетельству Зубелевич, Егорова любили и ценили все в отряде, включая, разумеется, и его главу: «...Знать его и не
любить было невозможно: простая крестьянская душа его, выросшая и окрепшая среди труда и природы, целиком гармонировала с ней; как природа, она была ясная, прямая, широкая, правдивая. <...> Этот уклад души, такой здоровый, красивый сам по себе, дополненный, одухотворенный и обогащенный могучей красивой идеей, производил впечатление чего-то цельного, органически сросшегося, а потому прочного и такого ясного...»563
Калашников пишет, что Егоров очень близко к сердцу принимал интересы, беды и нужды своего сословия. Необходимость передачи земли в руки мужиков была любимой темой его разговоров, причем на этот счет он рассуждал страстно, скрепляя свои доводы народными верованиями и поговорками. Не будучи серьезно образованным человеком, Егоров тем не менее обладал даром говорить просто и убедительно, тщательно продумывая каждую свою мысль. Калашников добавляет: «Николай поражал меня не только глубиной и ясностью своего ума, но и чудным характером; за всё время совместной с ним жизни я не заметил, чтобы он сердился; добродушная, светлая улыбка не покидала его лица»564.
Имелась у этого крестьянина и романтическая жилка, о чем уже говорилось ранее. Член ЛБО более позднего периода Е. А. Иванова приводит (со слов знавших Егорова) такое его выражение: «Жизнь так прекрасна, я так безумно люблю ее, и мне так больно глядеть, как ее коверкают, что я не могу жить»565.
Из близких родственников у Егорова была только любимая бабушка, которой он перед актом несколько раз принимался писать прощальное послание. Но оно как-то не писалось, и Егоров каждый раз бросал его раздосадованный. Так он это письмо и не написал566.
Гибель В. П. Павлова и Н. Егорова
Согласно воспоминаниям Фельдмана, к реализации намеченного плана убийства Павлова ЛБО приступил 17 или 18 декабря567. К тому времени Гуменский через члена военно-писарского
По нашему мнению, причиной отказа ЦК могло быть только недоверие к ЛБО как таковому. Ведь акт по Шереметову удался лишь наполовину, а дело Дубасова было с позором провалено. Вероятно, в ЦК не верили в возможность успеха нового предприятия. Но, конечно, во всём этом проявилось и чиновничье бездушие руководства ПСР: при нормальных товарищеских отношениях между людьми из ЛБО и ЦК такая ситуация не могла бы иметь место.
Итак, всё шло точно по заведенному механизму. Егоров каждый рабочий день в форме военного писаря с разносной книгой в руках и с двумя револьверами в карманах стоял у здания Главного интендантского управлении. Он ждал сигнала Гуменского, что Павлов вышел на прогулку. Однако семь дней569 прошли безрезультатно: трижды главный военный прокурор не выходил гулять, а еще четыре раза генерал-лейтенант — если Фельдман ничего не перепутал в своих воспоминаниях — заканчивал свой моцион в тот момент, когда боевик подходил ко входу во двор ГВСУ570.
Несмотря на все неудачи, Егоров не терял хладнокровия. Калашников, несколько раз провожавший террориста на акт, так описывал его душевное состояние:
«Он простился с самым дорогим для него в мире — с жизнью, подвел все итоги с ней. У него остался последний долг — честно выполнить „свое" дело.
Для остальной жизни он уже умер, он живет только для своего дела.
в его деталях. Он, как мать, родил его и любил материнской любовью. Он не мог уже представить себя вне этого дела»571.
Но каждый раз дело откладывалось. И, возвращаясь, Егоров, несмотря на неудачу, всегда был в веселом, приподнятом настроении, шутил, пел песни и говорил: «Я верю — он не уйдет!»572
Недалеко от зданий военных управлений на Мойке жили члены ЛБО Фельдман и его гражданская жена А. И. Карташёва. 25 декабря вечером к ним пришел Егоров. Обрадованные его приходом супруги напоили боевика чаем и оставили ночевать. На рассвете 26 декабря Фельдман и Карташёва расцеловались с Егоровым и пожелали ему успеха. Он взял разносную книгу, револьверы и военной походкой отправился на свой пост573.
В 9 часов утра Павлов вышел на прогулку в сад574. На нем была большая тяжелая шинель. Через несколько минут к полуоткрытым воротам, ведущим во двор, подошел военный писарь с разносной книгой, в которой было три пакета большого формата. К нему приблизился сторож и спросил, куда он идет. Писарь ответил, что у него важные бумаги, которые он непременно должен передать генерал-лейтенанту лично. Характерное солдатское лицо, безупречная форма и абсолютно естественная манера держаться вызывали полное доверие, и сторож открыл калитку и впустил писаря. Находившийся поблизости дворник также не обратил на пришедшего никакого внимания, настолько его облик был типичен для лиц, заходящих в управление.
Писарь прошел в сад и приблизился к главному военному прокурору на расстояние трех-четырех шагов. Павлов, увидев его,
