Когда Калашников выразил желание участвовать в деле, Коноплянникова ответила: «Мне гораздо легче исполнить всё одной, потому что меня здесь уже знают и я не раз уже бывала на станции, не вызывая никаких подозрений у охраны. Если же я появлюсь с незнакомцем, несущим сумку, мы обречены на провал».

Вечером в тот же день некий техник вручил Калашникову опасный груз. Тот навсегда запомнил увиденное: «Бомба — белая жестянка, наполненная динамитом, — внешне напоминала ящик с шоколадом. Для взрыва в нее была вставлена пробирка с серной кислотой. Над пробиркой было приделано свинцовое кольцо, которое при сотрясении должно было сломать стекло, высвободить серную кислоту и тем самым поджечь порох»¹⁶⁴.

Три дня подряд, с 10 по 12 августа, поездки Калашникова были безрезультатны. Он пишет: «Всякий раз. когда я встречался с девушкой, она словно становилась старше, лицо казалось более тонким и иссохшим, глаза — крупнее, в них сосредоточена была вся ее жизнь. <...> Мы обменялись только парой фраз, но у меня было чувство, что мы невыразимо близки друг другу»¹⁶⁵.

Возвращаясь вечером 12 августа из Нового Петергофа в Петербург, Калашников узнает о взрыве дачи премьер-министра П. А. Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге, устроенном Боевой организацией отколовшихся от ПСР эсеров-максималистов (БОМ)¹⁶⁶. В результате этого террористического акта пострадало более 60 человек, из которых 31 погиб. Среди убитых и раненых были лица, не имевшие никакого отношения к властным структурам, в том числе женщины и дети¹⁶⁷.

Калашникова, как и окружающих его эсеров, ужасает жестокость этого покушения^{6. Приехав на следующий день в Луизино, он узнает, что и Коноплянникова разделяет его мнение. Их диалог столь важен и пронзителен, что мы воспроизведем его почти целиком.}

Разговор начала Коноплянникова:

«— ...Я боялась, что товарищи не позволят тебе приехать сегодня... Понимаешь, почему? Какое страшное событие произошло вчера!

— Да, страшное! — откликнулся я горячо.

Она пристально взглянула на меня, и в ее глазах промелькнула радость, что я думаю так же, как она».

Она добавила:

«- Я пришла сегодня пораньше в надежде, что и ты придешь рано и мы сможем обменяться хотя бы нарой человеческих слов. ... Надеюсь, что скоро наступит конец... Может быть, сегодня.

Опа замолчала, глядя в окутанное облаками небо».

Дальше, по свидетельству Калашникова, произошло следующее:

«Я хотел ответить ей. но не мог. Что-то сдавило мне горло. Сердце сжалось от жалости. Молча я наблюдал за ней, не в состоянии отвести глаза от ее бледного, усталого лица, возвеличенного какой-то внутренней болью.

Кажется, поняв, как беспомощен я в попытках выразить ей свою симпатию, она обернулась ко мне и улыбнулась.

— Не беспокойся обо мне. Что суждено, того не миновать. Если я погибну, это тот способ, каким я всегда хотела умереть, — поведай об этом товарищам. Я ухожу с верой в то, что наступит время, когда прекратятся всякие убийства во имя свободы. Не знаю почему, но сегодня я спокойна Моя рука тверда, я не промахнусь».

Калашников опять предложил себя в качестве террориста-исполнителя.

«— Как можешь ты просить об этом! — возмущенно ответила она. — Это мое дело и ничье иное! — Потом смягчилась: — Ах, не обращай внимания, я понимаю твои чувства, но не торопись, твое время придет... Ну а теперь прощай. Мне пора идти. Дай мне руку и позволь мне поцеловать тебя на удачу. — Последние слова были едва различимы.

Ее горячие губы на мгновение неловко коснулись моих, и я почувствовал сильное рукопожатие. Слезы подступили к моим глазам.

Прощай, — сказал я и сам испугался: почему это слово сорвалось с моих губ?

Прощай»¹⁶⁸.

* * *

Наблюдая 13 августа за домом Мина, Коноплянникова и Страхов в половине восьмого вечера увидели приготовленную для генерала карету. Стало ясно, что он собирается отбыть в Петербург¹⁶⁹.

По данным Хирьякова, Коноплянникова с гранатой в дамской сумочке и браунингом в кармане вначале направилась к дому, из которого вот-вот должен был выйти Мии. Улица была пуста, и оставалось только дождаться появления генерала. Но вдруг из соседней дачи выбежали ребятишки и кинулись к Конопляниковой, которую они уже успели полюбить. Она вернулась обратно, сказав Страхову: «Не могу! Дети»¹⁷⁰.

Сам Страхов, впрочем, не вспоминает об этом эпизоде, поэтому мы до конца не уверены, что всё обстояло именно так, как описал Хирьяков. Однако террористов уже точно смутило другое обстоятельство: кроме Малофеева¹⁷¹. Мина сопровождали его супруга и дочь. Думая, что генерал поедет один (Малофеев и кучер были не в счет), Коноплянникова хотела убить его бомбой по дороге на станцию. Теперь во избежание гибели членов семьи Мина план изменился: было решено, что Коноплянникова застрелит его на платформе из браунинга перед самым прибытием поезда.

Они со Страховым попрощались друг с другом, и Коноплянникова поехала вслед за Мином. Страхов отметил, что «она была очень спокойна, даже шутила»¹⁷².

По-видимому, Коноплянникова поймала пролетку, которая ехала очень быстро; на вокзале она оказалась раньше Мина¹⁷³.

Расхаживая по платформе взад и вперед, она производила впечатление обычной дачницы. Мин приехал в 8 часов вечера и сел на одну из скамеек, дожидаясь поезда. Его жена и дочь стояли (или сидели) рядом и разговаривали между собой.

Малофеев, чтобы наблюдать за генералом, встал у соседней скамейки. Между двумя скамьями гуляла публика, и в момент, когда поезд приближался к станции, охранник на несколько мгновений потерял Мина из виду. Именно тогда — в 8 часов 7 минут — Коноплянникова подошла к генералу сзади и выстрелила почти в упор по меньшей мере четыре раза. Все раны были смертельны пули повредили большинство внутренних органов и вызвали обильное кровотечение. Мин откинулся назад и съехал со скамейки. Он умер через несколько минут.

Коноплянникова не пыталась бежать. Ее почти сразу схватили несколько человек, в том числе дежуривший на станции жандарм Т. И. Свиридов, Малофеев и супруга генерала Екатерина Мин. Кто из них первый задержал террористку и выбил из ее рук оружие, неясно, так как источники в этом вопросе сильно расходятся.

Однако когда Екатерина Мин взяла Коноплянникову за горло и стала ее душить, та — если Свиридов верно приводит в своих показаниях ее слова - готова была, сопротивляясь, убить генеральскую жену. Но в браунинге уже не было патронов^1.

При аресте Коноплянникова сказала державшим ее людям, чтобы они обращались с ней осторожно, ибо у нее с собой бомба. Она

не хотела лишних жертв. Один из военных, находившихся на платформе, вытащил взрывное устройство из левого кармана ее пальто.

Мина — то ли уже умершего, то ли в предсмертной агонии — перенесли в медицинский кабинет при станции. Поняв, что он мертв, супруга и дочь генерала громко разрыдались над его телом.

Коноплянникову отвели в дежурную жандармскую комнату, также располагавшуюся на платформе. Она вела себя хладнокровно и даже вызывающе, иногда улыбалась. Спрашивала, не задели ли ее пули кого-либо из посторонних. Заявила, что если бы ей не удалось убить Мина из браунинга, то она лишила бы его жизни, бросив гранату. Предлагала сама разрядить ее, но это ей не позволили. Когда в комнату из любопытства заходили какие-либо офицеры, она надевала пенсне, смотрела на них с усмешкой и говорила: «Чего эти идиоты хотят?»

Приехавший на место происшествия начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович через двадцать с лишним лет написал в своих воспоминаниях, что нашел террористку бледной и потрясенной. Однако больше никто из свидетелей не подтверждает впечатление Спиридовича. Возможно, ему изменила память. Впрочем, когда в начале двенадцатого часа ночи Коноплянникову стали заковывать в кандалы, она, согласно одному из газетных сообщений, на миг потеряла самообладание: «...Лицо ее побледнело, мускулы дрогнули. Но затем, быстро совладав с собой, она с легкой улыбкой протянула руки для кандалов»¹⁷⁴.