Само собой разумеется, что ответственность за действия Римана в полной мере нес его начальник Мин.
Вполне возможно, что неизвестный биограф Мина был искренен, давая ему следующую характеристику: «В частной жизни Георгий Александрович был чудный семьянин, обожавший свою старушку мать, жену и единственную дочь ... Обладая веселым, открытым характером, доброю, отзывчивою к чужому горю душой, покойный отличался необыкновенной религиозностью
и набожностью»125. Но общественное лицо Мина было совсем иным, далеким от норм христианского милосердия и сострадания. Председатель Совета министров С. Ю. Витте, одобрявший в целом его действия в декабре 1905 г., сделал, однако, важную оговорку: «К сожалению, когда вспышка восстания в Москве была подавлена, генерал Мин продолжал допускать жестокости бесцельные и бессердечные»126.
Видный кадет Н. И. Астров, осуждавший как правительственное, так и революционное насилие в Москве, подытоживал отношение общес тва к усмирителям в таких выражениях: «Не только либерально настроенная интеллигенция, но и весьма умеренная публика с нескрываемой ненавистью относилась к неистовствам семёновцев при подавлении восстания. Имена Дубасова, Мина, Римана стали ненавистными именами далеко не у одних революционеров»127.
Кто был полностью доволен деятельностью и Дубасова, и Мина, так это Николай II. Император произвел командира Семёновского полка в генерал-майоры и даже принял его 10 января 1906 г. в Зимнем дворце5
Гибель Г. А. Мина и З. В. Коноплянниковой
Мысль об отмщении Мину далеко не сразу овладела душой и сердцем Коноплянниковой. В первое время после событий в Москве она жаждала не боевой, а общепартийной работы. И во второй половине декабря 1905 г. ЦК ПСР поручил Коноплянниковой руководить бюро Всероссийского крестьянского союза (в дальнейшем ВКС). образованном при Петербургском комитете пар-тип. Бюро должно было обслуживать всю Северную область, куда помимо столичной входили еще пять губерний Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонецкая и Псковская6.
ВКС был массовой крестьянской организацией, созданной летом 1905 г. и находившейся под сильным воздействием народнических групп, но несколько более умеренного толка, чем эсеры128. ПСР, согласно воспоминаниям Чернова, хотела усилить собственное влияние на крестьян и сделать ВКС реальной силой, близкой к своей партии129. 29-30 декабря состоялся съезд Северного областного комитета ВКС, где по ключевым вопросам были приняты в основном эсеровские резолюции130. Скорее всего, Коноплянникова участвовала в его подготовке и проведении.
Но Коноплянникова была человеком исключительной энергии и обладала хорошими организаторскими способностями. Согласно воспоминаниям одного из эсеров (не указавшего своего имени) об этом периоде ее жизни, Коноплянникова быстро нашла себе помощников, разделила бюро на несколько комиссий и каждой дала свои директивы. Дело понемногу сдвинулось с мертвой точки132.
Хирьяков, много общавшийся с ней именно тогда — в первые месяцы 1906 г., — свидетельствует: «Без паспорта, без квартиры, рискуя каждый день быть арестованной, она работала вовсю, работала до изнеможения. Придет, бывало, среди дня, придет измученная, бледная, бросится на диван и уже сонным кивком головы благодарит за подсунутую подушку»133.
привлечены партийные литераторы, написан (при участии самой Коноплянниковой) и издан целый ряд листовок и брошюр. Они разошлись по всей области в тысячах экземпляров.
В крестьянской среде важно было и устное слово. Требовались люди, знавшие жизнь деревни и готовые жить в ней подолгу — неделями и месяцами. Коноплянникова, по словам неизвестного мемуариста, «с утра до вечера, <... вечно находясь в опасности, ходила по явкам, по районам и отыскивала себе подходящих работников...» Она устраивала для них лекции, давала им указания и в результате подготовила немало ораторов и пропагандистов134.
Уехав в середине февраля 1906 г. по каким-то делам в Гельсингфорс, Коноплянникова стала объектом пристального внимания полиции. Поводом, по утверждению Меньшикова (на тот момент заведующего агентурой в Финляндии), послужило ее перехваченное письмо, где она сообщала о желании совершить террористический акт135 (возможно, речь уже тогда шла о Мине). Действительно, в телеграмме Меньшикова на имя начальника Петербургского охранного отделения Герасимова от 20 февраля говорится: «Поездом номер два выехала [в] сопровождении филеров террористка. Прошу принять наблюдение»136.
Коноплянникова, впрочем, задержалась в Финляндии в Иматре и лишь 1 марта приехала в Петербург4. Слежка за ней в столице продолжалась до 21 марта 1906 г., когда ей удалось скрыться137, уехав на время в Сестрорецк138.
Меньшиков впоследствии заявлял, что он сознательно своими распоряжениями позволил Коноплянниковой уйти от наблюдения139. Думается, что это не соответствует истине, ибо петербургские филеры подчинялись не ему, а Герасимову. Более достоверными представляются свидетельства Чернова в письме к историку и публицисту Б. И. Николаевскому от 7 октября 1931 г.: «...К[оноплянникова] заметила за собой слежку и обратилась к моей помощи для проверки. Условившись ... о длинном маршруте с Васильевского] о[стро]ва до центра Невского
проспекта, я на протяжении этого пути ясно установил наблюдение, производимое одним извозчиком и двумя пешими агентами, о чем и сообщил ей запиской <...> После этого она приняла радикальные меры для "самоочистки" и вскоре скрылась из Питера...»1
Правда, Чернов относит эту историю к более позднему времени, когда Коноплянникова уже была членом ЛБО, но это явная ошибка памяти.
Деятельность Коноплянниковой в Северном областном бюро ВКС продолжалась четыре месяца140 и, насколько можно судить, закончилась во второй половине апреля 1906 г. Причина заключалась в окончательном решении уйти на боевую работу для убийства Мина141.
Прежде всего Коноплянникова через посредство Чернова (обратилась к Азефу с просьбой принять ее в БО4. Последний отказал ей, найдя ее, по словам Чернова, «недостаточно выдержанной» и «слишком порывистой»142. Тогда она сама, на собственный страх и риск, решила изучить личность Мина и начать за ним слежку. Ей помогли в этом гвардейцы, распропагандированные ранее при ее участии. Чернов поддержал ее усилия деньгами из своих литературных заработков143.
Коноплянниковой хотелось взглянуть на Мина вблизи. Это было сложно. Но во время каких-то похорон, где присутствовал Семёновский полк во главе со своим командиром, она смогла близко подойти к нему и внимательно его осмотрела. Хирьяков пишет, что, вернувшись, она сказала: «Да, это дяденька серьезный... лев».
Хирьяков продолжает: «Ей возражали, что генерал Мин вовсе не имеет такого значения, которое она ему придает. Приводили мнения людей, близко его знавших, утверждавших, что это человек весьма ограниченный и обыкновенный и что только пустая случайность придала ему трагический вид».
Однако Коноплянникова стояла на своем: Мин виновен в пролитой крови множества невинных людей, и она — именно она, а не кто-то другой — должна быть мстительницей144. Мысль о роли Немезиды всецело овладела ее душой.
Были ли у Коноплянниковой колебания на этом пути, мечтала ли она о личном счастье, о любви? Судя по всему, да. Но она — воин, человек борьбы — заставила себя отказаться от всего, что могло мешать её боевым планам. Об этом говорит одно из ее стихотворений145:
Твой взор о ласке умоляет
И голос просит о любви...
Луша тоскует и страдает...
О, нет — уйди!
Ты не получишь здесь ответа
На свой призыв. В моей груди
