Однако справка Департамента полиции о событиях в Москве освещает эту историю иначе. Собравшиеся в типографии 11 (а не 12) декабря дружинники отказывались расходиться и по прибытии войск стали в них стрелять. Затем произошло следующее: «...Была подвезена артиллерия, и по дому сделано несколько выстрелов картечью. В доме произошел пожар: прибывшую городскую пожарную команду революционеры выстрелами из револьвера не допускали тушить огонь, причем принялись сами за тушение пожара ... Озлобленные сопротивлением войска уничтожили доступ волы в горевшую типографию, и дом обрушился, задавив всех находившихся в нем людей»¹⁰⁰.

Думается, что если бы сами дружинники подожгли типографию, а потом благополучно ушли, оставив всех прочих гореть в огне, Департамент полиции не стал бы об этом умалчивать.

В другой своей статье — об адмирале Дубасове — Климаков говорит, что последний приказал войскам не подвергать дома артиллерийскому обстрелу, разбирать баррикады без стрельбы, не трогать мирных жителей и отнестись снисходительно к рабочим, готовым сдать оружие: То же самое заявляют биографы Столыпина Д. В. Табачник и В. Н. Воронин⁹⁹.

не отличался последовательностью в стремлении уменьшить кровопролитие. В дневниковой записи, сделанной в тот же день — 15 декабря, — он охарактеризовал свою позицию с предельной ясностью: «Надо вести борьбу не с мертвыми зданиями, а с живыми людьми. Колоть и расстреливать»¹⁰².

В таком же духе были и его указания силовым структурам. 12 декабря Дубасов издал распоряжение, согласно которому полиции и армии разрешалось применять оружие против любой группы лиц, находящихся на улице в количестве свыше трех человек. Основание — они «всегда являются прикрытием для мятежников». А 19 декабря Мину был передан еще один приказ генерал-губернатора: «...Оказывающих малейшее сопротивление и дерзость и взятых с оружием в руках пристреливать»¹⁰³. Что конкретно означало «малейшее сопротивление и дерзость», Дубасов не разъяснил, оставив это на усмотрение Мина и его подчиненных.

Такие указания фактически давали зеленый свет неограниченному применению насилия. Последствия не заставили себя ждать. По Москве прокатилась настоящая вакханалия убийств и издевательств над пленными дружинниками и — это особенно существенно! — над людьми, лишь заподозренными в том, что они участвовали в восстании или помогали повстанцам¹⁰⁴.

Теперь — о некоторых подробностях случившегося.

Еще 10 декабря войсками был открыт огонь из пушек по Тверской улице и вдоль Страстного и Тверского бульваров. В результате погибло почти три десятка прохожих, и множество людей было ранено. Среди пострадавших было немало женщин и детей¹⁰⁵.

Согласно записке смотрителя полицейского дома Пресненской части Н. Бардина, Мин «при начале военных операций, по просьбе одного из приставов пощадить мирных жителей и не расстреливать их квартир, ответил, что мирных жителей он не признает». Бардин оправдывал Мина тем, что «в него и его отряд стреляли, а кто и откуда стреляет, разобрать [было] трудно». Но и Бардин отмечал, что Семёновны вели «расстрел с каланчи (наблюдательной башни при полицейской части. — Г. К.) всех, кто ни покажется на глаза, для удовольствия, ради спорта, оправдываясь тем, что стреляют по революционерам»¹⁰⁶.

20 декабря после захвата Семёновским полком Прохоровской мануфактуры военно-полевой суд под руководством самого Мина приговорил к смерти 13 дружинников. Ранним утром следующего дня они были расстреляны прямо во дворе мануфактуры. Другая часть схваченных рабочих подверглась порке¹⁰⁷. В Миусском

источники, исходящие из среды демократической и социалистической общественности, свидетельства участников восстания. Естественно, эти люди по-своему пристрастны. Но это очень широкий спектр политических взглядов — здесь и эсеры (М. В. Вишняк, В. М. Зензинов), и меньшевики (П. А. Гарви, составители сборника «Москва в декабре 1905 г.», впервые изданного в 1906 г.), и либералы (Е. Л. Камаровская, В. И. Климков, Н. К. Кольцов), и большевик (впоследствии ставший меньшевиком) В. А. Костицын, и рабочий-большевик, будущий литератор Г. Д. Деев-Хомяковский, и многие другие. Вряд ли можно все эти документы скопом объявить агитками, партийными изданиями и заказными воспоминаниями. В таких случаях надо высказывать конкретные претензии к конкретному автору и источнику.

техническом училище «усмирители» расстреляли 26 членов санитарной дружины — 14 студентов и 12 студенток¹⁰⁸. Расстрелы и порки задержанных производились повсюду.

Один из очевидцев событий, скрывшийся под псевдонимом Москвич, писал, что арестованным, выпоротым и расстрелянным можно было оказаться за любую мелочь, в частности: 1) за длинные волосы (похож на студента, а они все революционеры), 2) за белую папаху (похож на дружинника), 3) за смуглый цвет кожи (похож на еврея, а они все враги царя и отечества), 4) за студенческую тужурку под пальто, 5) за наличие платка или бумаги красного цвета, 6) за то, что при обыске не оказывалось креста¹⁰⁹. То, что эти данные достоверны, подтверждает свидетельство В. А. Костицына о задержании и расстреле студентов-дружинников Б. С. Кустова и П. А. Михайлова всего лишь из-за студенческой тужурки¹¹⁰. Также почти неизбежно вело к расстрелу обнаружение револьвера¹¹¹ (а его тогда в целях самозащиты носили многие люди, не имевшие никакого отношения к восстанию).

В полицейских участках зверски, до полусмерти избивали задержанных¹¹². Особенно печальной была участь схваченных студентов — их засекали насмерть, а если выяснялось, что молодой человек после порки еще жив, — пристреливали¹¹³. Так, в декабрьские дни только за наличие револьвера был убит студент-технолог и начинающий художник К. П. Романов¹¹⁴. Убивали и курсисток,

особенно если у них находили оружие¹¹⁵. Деев-Хомяковский был свидетелем жуткого эпизода, когда под перекрестный огонь двух армейских частей попали дети от 8 до 12 лет. Большая часть из них погибла, как и многие их матери, бросившиеся под пули спасать своих ребятишек¹¹⁶.

Кошмарная картина представала перед глазами тех, кто, отыскивая своих родных и друзей, приходил в морги или полицейские участки, куда свозили убитых. Сваленные там трупы часто занимали несколько ярусов, были изуродованы и обезображены¹¹⁷. Они лежали страшно скорчившиеся, изрубленные шашками, без голов, с. оторванными конечностями, с вырванной осколками снаряда частью живота и иногда обнаженные¹¹⁸. Незабываемым было горе жен и детей погибших^5.

В окрестностях Москвы на Московско-Казанской железной дороге ситуация обстояла не лучше. Еще 16 декабря Мин направил туда для восстановления порядка карательный отряд во главе с полковником Н. К. Риманом. В приказе Мина говорилось: «...Арестованных не иметь и действовать беспощадно»^6.

За четыре дня на станциях Сортировочная, Перово, Люберцы Голутвино и Ашитково по подозрению в соучастии в «мятеже» было расстреляно, по официальным данным, 55 человек¹¹⁹. Попов называет другую цифру — 150 человек⁸. Риман и его подчиненные, оправдывая свои действия, пишут в своих рапортах, что вина всех казненных была очевидна: они были установленными

участниками боевых дружин или грабителями¹²⁰. Попов утверждает, что, по его данным, из 150 убитых только 21 так или иначе участвовал в восстании, а 129 было расстреляно совершенно безвинно¹²¹. Через 6 лет, в 1911 г., адвокат Я. И. Лисицын по доверенности родственников погибших даже составил жалобу на имя командира Семёновского полка с просьбой провести следствие о действиях Римана в декабре 1905 г.¹²² Следствие проведено не было, хотя были затребованы объяснения от Римана и одного из офицеров его отряда¹²³.

Мы не станем разбираться, кто ближе к истине — Риман и его сподвижники или Попов и Лисицын. Отмстим только, что все убитые, будь их 55 или 150, были расстреляны без суда и следствия, исходя лишь из субъективного убеждения Римана и его окружения в их виновности. И еще: московский губернатор в 1905 г. В. Ф. Джунковский (в Москве в то время было два начальника: высший — генерал-губернатор и подчиненный ему низший — просто губернатор), убежденный монархист, оправдывавший в целом действия Семёновского полка, о Римане тем не менее отозвался негативно: «...Жестокость его приемов не вполне оправдывалась положением дела. <...> Ему следовало назначить военно-полевой суд — это было бы всё-таки известное правосудие. <...> Эта экспедиция Римана и оставила поэтому какой-то неприятный осадок, какую-то черную страницу на общем фоне подавления мятежа»¹²⁴.