* * *
Внешнеполитическое ведомство Италии и в особенности итальянский посол в России Дж. Мелегари, разумеется, проявили немалый интерес к фигуре Кальвино. По этому вопросу между министром иностранных дел России Извольским и Столыпиным завязалась интереснейшая переписка, очень ярко характеризующая личность премьера. Процитируем из нее самые важные фрагменты.
Уведомив Столыпина о телеграмме своего итальянского коллеги по поводу Кальвино, Извольский пишет 15 февраля:
«Из нее Вы изволите усмотреть, что дело Кальвино приобретает немаловажное политическое значение. В Италии смертная казнь отменена. Применение ее к Кальвино подаст повод к возбуждению умов, которое, по заявлению итальянского правительства, не преминуло бы отразиться на политических отношениях между Россией и Италией, становящихся именно теперь, с пользою для нас, всё более дружескими и сердечными.
Ввиду вышеизложенных соображений вменяю себя в обязанность поставить Вас, Милостивый Государь, в известность о вышеупомянутом ходатайстве итальянского посла на случай, если бы Вы изволили признать возможным повергнуть ходатайство о смягчении участи Кальвино на благовоззрение Его Императорского Величества.
К сему имею честь присовокупить, что в препроводительном к упомянутой телеграмме письме г[осподин] Мелегари спрашивает меня, нельзя ли бы, в случае конфирмации смертного приговора Кальвино, отложить приведение оного в исполнение до выяснения личности обвиняемого»2274.
Написанный в тот же день ответ премьера гласил:
«...Я не имею ни возможности, ни повода повергнуть на благо-воззрение Его Императорского Величества ходатайство о смягчении участи итальянского подданного Марио Кальвино ввиду того, что виновность его идентична с виновностью участвовавших в одном с ним преступлении русских подданных, вместе с ним приговоренных к смертной казни порядком, установленном нашими законами.
К сему не могу не присовокупить, что и у нас точно так же, как и в Италии, смертная казнь по закону в нормальное время не применяется, но что, твердо решивши положить конец революции, поддерживаемой, к сожалению, и иностранными подданными, правительство имеет для этого одно только законное средство — пользоваться правами, предоставляемыми ему военным положением и положением о чрезвычайной охране. Колебаний никаких в этом вопросе я не допускаю и потому и отсрочку в приведении приговора в исполнение считаю излишнею»2275.
Итальянскому посольству было выражено сомнение в том, что арестованный — итальянец, иначе «почему ничего не известно о его живых родственниках, к тому же он сам не заявил о своей национальности, при том что это могло бы спасти ему жизнь». Эти соображения были приняты во внимание посольством в Петербурге и «привели к твердому мнению, что псевдо-Кальвино не итальянец, а, быть может, поляк и, вероятно, еврейский поляк»2276.
Однако полученная 16 февраля телеграмма из Рима о том, что настоящий Марио Кальвино находится в Италии, заставила Мелегари проявить настойчивость в попытке идентификации личности террориста. Извольский известил Столыпина, что «итальянскому правительству представляется чрезвычайно желательным установить личность осужденного. Вследствие этого итальянский посол ходатайствует об отсрочке приведения приговора в исполнение до установления личности осужденного»2277.
Премьер остался непоколебим: «...Спешу уведомить, что требование итальянского правительства об установлении личности именующего себя итальянским подданным Марио Кальвино и приостановлении вследствие сего исполнения над ним
судебного приговора представляется мне совершенно непонятным. Это явится прецедентом к тому, чтобы все преступники и убийцы начали называть себя иностранными подданными в видах замедления действия правосудия»2278.
Но посольство всё же достигло договоренности с российскими властями о допросе заключенного итальянским представителем. По поручению Мелегари управляющий канцелярией посольства вице-консул А. Герци 16 февраля встретился с Лебединцевым в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Свидание проходило в присутствии коменданта Душкевича и делопроизводителя Департамента полиции К. К. Заккита2279.
«Коррьере делла сера» так излагает происходившее на этой встрече:
«Осужденный, ранее отклонивший посещение нашего представителя, согласился на беседу. Нашего представителя сопровождали начальник крепости и два полицейских чиновника. Кальвино начал было весьма бурную революционную речь, но начальник крепости прервал его и призвал отвечать на вопросы Герци.
— Кто вы такой? Вы итальянец? Вы иностранец? Мы здесь в ваших интересах, если не хотите отвечать, дайте хотя бы письменный отказ от показаний.
Осужденный ответил:
— Я ничего не собираюсь менять в своих показаниях, я не буду отвечать и ничего не хочу писать.
Разговор проходил на русском языке, которым осужденный владел превосходно. Когда кавалер Герци покидал помещение, заключенный произнес по-итальянски: „Спасибо за всё, и всего наилучшего“ („Grazie ugualmente e tante belle cose“). <...> Что думать на этот счет? Российские власти выражают уверенность, что так называемый итальянец является поляком и главным организатором заговора. У меня нет фактов, — добавляет корреспондент, — чтобы опровергнуть эти гипотезы, но в моих ушах еще звучит его превосходный итальянский с легким римским произношением. Я помню, что он говорил мне, что в Риме у него мать и два брата, более того, есть утверждения хорошо знавших его иностранных коллег, которые уловили в его правильном французском заметный итальянский акцент. Сейчас превосходный
полиглот отрицает свою национальность. Одно не вызывает сомнений, что Марио Кальвино — это не Марио Кальвино»2280.
Адвокат Земель незадолго до казни Лебединцева — вероятнее всего, 16 февраля — имел с ним свидание. Лебединцев раскрыл перед ним, кто он такой, и просил, когда его тайна обнаружится, передать родителям следующее: «Смерти не боюсь, избегнуть ее не желаю. По-прежнему вас люблю. Скорблю, что так вышло, но иначе поступить не мог»2281.
Уже 19 февраля 1908 г. благодаря сообщению российского посольства в Италии стало понятно, что Кальвино — это Лебединцев2282. Окончательно тождество Кальвино и Лебединцева было установлено дознанием чиновника особых поручений при министре внутренних дел Губонина 24 апреля 1908 г.2283 После этого Земель исполнил просьбу Лебединцева, написав письмо его отцу2284.
И еще одно послание оставил Лебединцев — возможно, тоже через защитника. Это коротенькая записка для близкого ему итальянского семейства: «Saluti Del altrove (Привет из потустороннего мира)2285.
Казнь семи членов ЛБО должна была совершиться ранним утром 17 февраля в Лисьем Носу. Накануне — 16 февраля — все они вымылись в бане2286 и последний раз встретились с родными или адвокатами2287. Ближе к ночи Стуре простучала Фельдману:
«Принесли черную материю и накрыли ею стол. Значит, пора. Наступает конец. Передай товарищам наш горячий привет»2288.
Обстоятельства того, как узники покидали Трубецкой бастион, описываются по-разному в различных источниках.
Фельдман так освещает этот момент:
«...Я услышал приближающиеся громкие и бодрые голоса, которые пели:
Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравном бою.
<...> Открылась дверь камеры Лидии, и ее жизнерадостный, полный восторга и жертвенности голос слился с голосами шести остальных»2289.
Леонтьева говорит, что, выйдя в коридор Трубецкого бастиона, семь смертников запели знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали...»2290. Зильберштейн тоже пишет о пении похоронного марша семью арестантами, идущими на казнь2291.
Иванишин в своих записных книжках приводит много подробностей, но данных о каком-либо пении у него нет:
