«Выдача осужденных началась в 1 час ночи и окончилась в 2 1/4 час [а] ночи.
Мужчины были отправлены в ножных и ручных кандалах, а женщины только в ручных, причем у Стуре такие были маленькие руки, что кандалы свалились.
Со стороны осужденных Иванишин «не видел никакого озлобления к исполнителям правосудия и заметил поразительную бодрость духа»2294.
Всех смертников везли под конвоем жандармских унтер-офицеров: сначала каждого в отдельной карете до станции Новая
Деревня Приморской железной дороги, а затем поездом до Лисьего Носа. Распоряжался конвойными и отвечал за исполнение казни жандармский подполковник М. Н. Собещанский.
Иванишин передает любопытную информацию о Стуре: «17 февраля она ждала на свидание родителей, а потому перед каретой сказала мне: „Придут мои старички, скажите им, что бодро и радостно встречаю смерть“. А у самой в углах глаз блестели слезы. Слезы у Стуре в углах глаз блестели и при переезде с Собещанским в карете, когда она разговаривала с ним».
Смотритель также, основываясь на устном сообщении подполковника, рассказывает: «В поезде все они (члены ЛБО. — Г. К.) болтали, смеялись и перекликались, как будто ехали на пикник»2295.
Казнь состоялась в 6 часов 20 минут утра в Лисьем Носу2296. Вместе с семью боевиками повесили некоего эстонского крестьянина А. Вебера, признанного виновным «в разбойном нападении по предварительному соглашению с другими лицами и изнасиловании замужней женщины»2297. Тела повешенных были преданы земле на месте казни2298.
Иванишин — опять-таки по рассказам Собещанского — сообщает: «Казнили попарно. Пары быстро прощались друг с дружкой и целовались: „Прощай, Михаил, прощай, Анна“»2299.
Наконец, Герасимов в своих мемуарах цитирует прокурора, присутствовавшего на казни членов ЛБО 17 февраля: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»2300.
Нам нечего добавить к этой характеристике.
4.5. Последние дни Альберта Трауберга
После разгрома ЛБО и казни Лебединцева и его товарищей ожидали суда боевики, которых арестовали ранее — в июле-ноябре 1907 г.: Трауберг, А. Я. Шенберг, Елена и Николай Ивановы, Э.-М. Я. Резовская, Ф. С. Масокин. Вместе с ними должны были судиться лица, тесно связанные с отрядом, — А. П. Белоцерковец, Д. Г. Ветлугин, М. П. Иванова (мать брата и сестры Ивановых), а также В. Л. Бурыгин и М. В. Корнильева.
О личностях вышеуказанных арестантов (кроме Бурыгина и Корнильевой), как и о делах, в которых они участвовали, в той или иной степени рассказывалось выше. Что же касается Бурыгина и Корнильевой, то они оказывали содействие членам ЛБО в организации их встреч2301. Этих двух эсеров задержали соответственно 28 ноября 1907 г.2302 и 24 февраля 1908 г.2303 в Петербурге.
Первый глава отряда, как и большинство задержанных, содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. По свидетельству Иванишина, всё время заключения Трауберг «вел себя безукоризненно и исполнял в точности все установленные <...> правила»2304.
4-6 марта 1908 г. Карл сделал большое заявление, где изложил свою биографию, взгляды на террор и моральные качества террористов, а также ответил на некоторые ложные утверждения, содержавшиеся в показаниях Масокина2305. 7-10 марта Трауберг дал дополнительные разъяснения по целому ряду вопросов2306. Отдельные факты, касающиеся прошлых дел и погибших товарищей, он сообщил
Здесь добавим, что смотритель Трубецкого бастиона приводит любопытную фразу главы ЛБО о премьере, на которого под его — Карла — руководством готовилось три покушения: «...Столыпин — поразительно стойкий и необыкновенно спокойный и храбрый человек»2308.
Несмотря на всю ненависть к премьеру, виновному — прямо или косвенно — в гибели почти всех его друзей и соратников, Трауберг как настоящий воин воздал должное храбрости и стойкости своего врага.
24 апреля 1908 г. было закончено составление обвинительного акта об 11 подсудимых. Всем им, кроме Бурыгина, Ветлугина и Корнильевой, предъявили обвинение в том, что они состояли членами ЛБО, устраивали явочные квартиры, имели в своем распоряжении оружие и разрывные снаряды, обсуждали планы подготовки покушений. Бурыгин, Ветлугин и Корнильева обвинялись в помощи отряду.
Помимо этого, Масокину, Елене и Николаю Ивановым ставилось в вину участие в попытке осуществления конкретных террористических актов, намеченных на 15 октября 1907 г. Масокину также инкриминировалось покушение на убийство Щегловитова 18 октября 1907 г., Траубергу — организация трех террористических актов и намерение устроить убийство министра юстиции, Белоцерковцу — умысел лишить жизни Николая II и великого князя Николая Николаевича2309.
О том, на чем базировались эти обвинения и насколько они были справедливы и доказаны, говорилось ранее, и мы не будем к этому возвращаться.
Трауберг 1 мая в письме брату Эдуарду так оценил ситуацию:
«Эвци (уменьшительная форма имени Эдуард. — Г. К.)! Через неделю нас будут „судить“. Каков будет результат — знаю. Из твоих знакомых смерть ждет Иванову (девушка, с которой я жил в одном доме) и, возможно, также Алци (уменьшительная форма имени Альвина. — Г. К.). Из мужчин, кроме меня, еще одного (скорее всего,
имеется в виду Белоцерковец. — Г. К).Так что в худшем случае будем впятером, в лучшем — я один. Желал бы последнего. — Как видишь, я в конце пути. Следствие длилось пять месяцев, так что оглянуться назад было времени достаточно... Много грехов, много ошибок»2310.
Мать Анатолия Белоцерковца — Вера Васильевна — прилагала массу усилий, чтобы избавить своего сына от сурового наказания. Ее основной довод — Белоцерковец психически болен и не может подлежать суду. В своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 28 апреля она писала о сыне:
«Он уже давно удивлял меня своими странностями, рассеянностью и беспамятностью, но резко бросилось это мне в глаза на свиданиях. Он совершенно безразлично относится ко всему окружающему, к делу своему совершенно безучастен, живет каким-то внутренним миром. Плохо усваивает разговор, отвечает невпопад, путается, ничего не помнит, мешает действительность со своими личными мыслями»2311.
В. В. Белоцерковец сообщает, что старший врач Петропавловской крепости В. Ф. Зибольт и профессор-терапевт Д. Л. Романовский вынесли заключение, «что сын мой действительно ненормальный», и нашли у него «нервно-истерию с резко выраженными признаками вырождения»2312. Вера Васильевна также упоминает о дурной наследственности Белоцерковца, перечисляя случаи помешательства, неврастении и истерии многих его родственников со стороны отца. В связи со всем этим она просит «дать делу о моем сыне направление, указанное в ст[атьях] 353 и 356 Уст[ава] уг[оловного] суд[опроизводства]»2313.
Согласно статье 353, следователь, убедившись «через освидетельствование» судебным врачом в умственном расстройстве лица, обвиненного в преступлении, передавал дело в распоряжение прокурора. А затем, как следовало из статьи 356, судебное преследование обвиняемого, признанного сумасшедшим или безумным,
могло быть вообще прекращено, но «не иначе как с разрешения окружного суда или судебной палаты по принадлежности»2314.
В суд через несколько дней поступило подписанное 24 апреля Зибольтом и Романовским заключение о состоянии здоровья Белоцерковца. В нем, однако, не было слов о его ненормальности, но действительно присутствовал вывод об «истеро-неврастении» «с признаками вырождения»2315.
Зибольт в свое время служил вместе с отцом Белоцерковца и знал его задолго до его ареста. 29 апреля врач уже от себя лично обратился с письмом к генерал-майору П. Д. Никифорову, который, как и в предыдущем деле ЛБО, должен был председательствовать на суде. В своем послании Зибольт утверждал, что твердо уверен в ненормальности Белоцерковца, и просил «об освидетельствовании его умственных способностей» специалистами2316.
